- Что ты хочешь знать?
Дарклинг щурит глаза, пока промозглый ветер безжалостно треплет и путает его волосы, швыряет стихию в лицо.
Алина тщательнее кутается в свой кафтан, поправляет капюшон, пока снаружи и внутри грохочут волны, разбиваемые о берег и собственные рёбра. Из раза в раз. Но голос Дарклинга она слышит чётко. Связь между ними крепнет с каждой войной; с каждым перемирием.
Алина привыкает к замкнутому кругу быстрее, чем хотела бы. И не может мыслить (дышать не может) иначе.
— Всё, — отвечает она, сжимая и разжимая промёрзшие ладони. Чёрные пески встречают их отнюдь не благодушно. Алине чудится, что сейчас из волн покажется неукротимый дух, чтобы поглотить, обглодать каждую косточку.
«Нет, — думает она. — Нет в мире силы, равной нам»
— Шестьсот лет долгий срок. А я почти тебя не знаю.
«Я тебя до корней волос выучила, каждый выдох и вдох, но этого мало. Мало, чтобы привязать; мало, чтобы сокрушить; мало, чтобы сберечь»
Дарклинг дёргает углом губ. Профиль у него точёный, вырезанный из вековых скал острыми гранями. Алине нравится им любоваться и почти резаться пальцами, губами о линию челюсти, как если бы он весь был обсидием — острым, рассекающим.
— Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо, — его руки находят её, сжимают запястья крепче, чем можно было бы при проявленной нежности? трепете? властности?
Алина никогда не знает, хочет ли он припасть к её пальцам в поцелуе или же их сломать.
Дарклинг никогда не делает второго.
Ему всегда хватает слов, дробящих на осколки. И не всегда их можно собрать.
Алина учится этому. Слишком быстро для способной ученицы. Слишком медленно для бессмертия.
— Но я расскажу тебе, — отвечает Дарклинг, пряча её замёрзшие руки под свой кафтан. Алина ощущает, как ровно бьётся его сердце, удар за ударом.
Ей хочется сжать пальцы, выдрать его, забрать себе и тут же — укрыть и сберечь. Оно только её.
И он, чудовище из чудовищ, принадлежит только ей.С именем, со всем своим голодом и полуулыбками, которые Алина хочет запечатать прикосновением. Пылким и трепетным, призраком поцелуя.
Дарклинг успевает первым и шепчет прямо в губы: жарким обещанием.
— На это у нас есть вся вечность.
Она закольцовывается между ними, пока мир рождается; пока мир умирает в их войне, в их единении. В его имени, произнесённом на выдохе, клятвой — ненавистью и большим, чем может вынести мироздания ткань.
Волны разбиваются о берег и скалы, не касаясь их.
Вторая часть: