(из книги "Зло и Спасение")
Говорить о духе пола — это значит говорить прежде всего о женщине, ибо хотя дух пола есть проблема общечеловеческая, глубина духовной проблематики пола раскрывается именно в женщине и в женской судьбе. Но говорить о женщине и о её судьбе, не будучи женщиной, дело двусмысленное и скользкое. Тем более что мы собираемся говорить главным образом об идеальном, о том высшем роде творчества, которое, с нашей точки зрения, не только даровано, но и за-дано Богом женщине в самом её Образе и Подобии, то есть о вещах столь далеко и прочно упрятанных падшестью под спуд бездуховной обыденной жизни, что многим сказанное может показаться выспренно-надуманным, не имеющим ничего общего с реальностью. Но мы идём своим путём и напоминаем, что наш контекст воздвигается на вере в Бога и в божественный смысл жизни, что мы полагаем реальностью только то, что сущностно, в чём реализован или реализуется духовный смысл, то есть смысл эротический, смысл Любви. Мы потому и ищем духовный смысл под спудом бездуховности, что твёрдо веруем в Бога-Духа, хотя эмпирия мира разоблачает себя как преимущественное отпадение от Бога и от Духа, как царство зла, где ничтонаступает на что, где бессмыслица преобладает над смыслом, где сущность размывается бессущностным. Наш духовный ориентир — идеальное, а не наявное, за-данное, а не данность. Наш разговор — о смысле. Он необходим и для параллельного разговора о наявном, о данности, то есть об искажениях бытийных сущностей в преобладающей бессущностности наявного не-бытия. Мы сознательно противопоставляем идеальное и наявное, а не идеальное и реальное, ещё раз акцентируя тем самым, что реальность для нас связана со смыслом идеального, а не с бессмыслицей наявного! И поскольку творчество представляется нам единственным путём к Спасению, единственной непризрачной формой борьбы со злом ничтоженья, а проблема пола и половой любвираскрывается перед нами как глубочайший раскол в Творении, пережившем катастрофу отпадения живой телесности мира от живого духа, постольку половая любовь видится нам великой темой и великой проблемой духовного творчества.
Проблема половой любви— это прежде всего проблема женщины и женственности, и потому нам придётся не только говорить о женщине, но иногда говорить и за женщину. Мы будем стараться по возможности (но только по возможности!) придерживаться интонации предположения, и пусть простят нас те, кого удивит или возмутит написанное, в ком наши мысли не найдут никакого отклика.
Необходимость обсуждать половую любовь и акт плотского соития полов не только в порядке идеальном, но и в порядке наявном, заставляет нас сразу внести некоторое понятийное разграничение. Мы будем использовать наряду с понятием половойакт, понятие сексуальный акт. С точки зрения языка подразделение это условно (секс /sex/, означает пол), но сущностно оно очень важно. Оно поможет нам прояснить и акцентировать ту принципиальную разницу, которую мы здесь усматриваем.
1. Объективация полового влечения
Людей часто беспокоит, раздражает и даже пугает настаивание на духовности. Неужели Бог — задаются они вопросом — сотворивший человека во плоти, не желает видеть и не благословляет в человеке ничего плотского? Как может это быть, и зачем тогда творил Бог человека существом, снабженным плотью? Ответ на этот вопрос (когда он уже найден), оказывается на удивление прост: проблема не в том, что Бог, сотворивший нас во плоти, не желает для человека ничего плотского, воспрещает ему жить жизнью плоти; проблема в том, что сатана, правящий падшим миром, хочет и добивается от человека исключительно плотского, преграждает ему путь духовности, препятствует ему жить жизнью духа. От самого момента богоотпадения твари сатана всегда провоцирует плоть «жить» и действовать автономно от духа. Всеми возможными прельщениями он побуждает человека забыть, что по тварной своей сущности человек — не просто как тварь, а именно как человек — есть не плоть, а соединение плоти и души в синтезирующей и очеловечивающей духовности. Сатана хочет, чтобы человек не знал в себе Эроса, чтобы он ощутил и признал себя существом исключительно плотским, чтобы он так никогда и не понял, что ни плоть, сама по себе, ни даже душа несмысленная в нём ещё не делают его человеком, что очеловечивает человека только дух, только «дыхание жизни», ему одному от Бога дарованное. Современная наука, несмотря на очевидные тупики дарвинизма, продолжает выкапывать недостающие кости, продолжает искать недостающие ступеньки лестницы, по которой она могла бы окончательно низвести человека к животному предку, бесповоротно утвердить его звериную природу как единственную и сугубую. Эго-изм с точки зрения науки — нормальная симптоматика здорового человеко-животного. Не бывает духовного эго, эго-изм всегда бездуховен, танатичен, он есть сама животность, диктат сугубой плоти.
Не то плохо, что человек испытывает телесное тяготение и охваченный любовью ищет плотского соития с любимым. Плохо и тяжко, что человек по грехопадении обрёл «способность»,не будучи охвачен священным безумием любви, испытывать плотское влечение и даже замещать прямое плотское соитие всевозможными способами плотского же самоудовлетворения. Он оказался «способен» (об этом мы уже говорили в главе «Грехопадение») искать блаженства сугубой плотью и достигать его не целосущностно, а частично, только плотью. Мы не знаем и не можем знать, как задумано было Богом телесное соитие полов, ибо падший мир, в котором мы живём, есть изуродованное Творение. То, что есть — это совсем не то, что было задумано. Мы смело утверждаем это, поскольку для нас важным является не телесная техника, не правила плотской процедуры соития, а духовный смысл через него восуществляющийся. Между Замыслом Божиим и наявным состоянием мира (Dasein) лежит пропасть грехопадения. Для нашей веры наявное не есть реальное. Мы верим, что Замысел Божий о Творении и человеке есть Замысел о Любви. Мы верим, что грехопадение человека выразилось в распаде целостной одухотворённости мироздания, в отрыве и отпадении плоти от духа. По грехопадении акт телесного соития полов перестал быть исключительной прерогативой Любви, часто вообще не подразумевает Любовь, но лишь исполняет эго-истическое желание плоти.
Вожделение к противоположному полу для человека объективировалось, перестало нуждаться в духовно-эротическом горении, в напряжении целостной субъективности. Оно стало частичным, обрело способность побуждаться сугубой плотью и направлять себя на духовно анонимный, то есть без-духовный, предмет, на сугубую плоть. То, что люди называют «эротическим накалом» или «эротическим угаром» есть в большинстве случаев действие абсолютно безэротической сексуальности, то есть не движение духа, а команда плоти. Человеку может быть совсем нечего ни дать, ни взять в духовно-эротическом смысле от предмета своего вожделения. Ему часто это вообще безразлично. В принципе это может быть отнесено и к женщине, хотя речь здесь главным образом идёт (пока ещё!) о мужчине. Несмотря на все разрушения, которые внесла современная цивилизация в духовный образ обоих полов, именно женщина чаще бросает мужчине с горечью: «Тебе от меня только этогои надо!» Это типично женский упрёк, и звучит в нём не патетика, не набивание себе цены, а подлинная тоска... тоска по эротическому духу, по невостребованной и неразделённой женской целосущностности.
Неоспорима правота Бердяева, утверждавшего, что в женщине половое существо более глубоко и цельно, более всеохватно, а в мужчине более поверхностно и частично. Мужской оргазмможет легко быть достигнут и при этом не сопровождаться Любовью, не быть её следствием. Увы, и женщины слишком хорошо освоили эту нехитрую технологию, и это тяжёлый итог истории мира, истории греха. И всё-таки, исходя из того, что свидетельствует нам женский опыт, для женщины это существенно труднее, хотя акт телесного соития ей совершить «технически»проще. Уже сама постановка вопроса о голой «технике»телесного соития печально свидетельствует об отрыве плоти падшего мира от духа, сексуальности — от Эроса, о глубоком ничтоженьи, которому подверглись духовные первосущности Творения. Ситуация парадоксальна: физически мужчине труднее совершить телесное соитие, чем женщине, но, вопреки относительно большей телесной трудности, душевно-духовно оно значит для него меньше, чем для женщины, ибо меньше задействует его душевно-духовную сферу. Акт телесного соития для мужчины может быть чисто механическим сексуальнымвзаимодействием, то есть не задействовать целостно его половое существо, которое больше его генитальной сферы. Парадокс в том, что для мужчины телесное соитие, традиционно именуемое половым актом, может и не быть в полном смысле слова половым. Такой нецелостный, частичный акт мы и называем актом сексуальным. Проблематика мужчины в телесном соитии, которое он понимает как половой акт, но которое зачастую практикует лишь как акт сексуальный, больше психо-физическая. Проблематика женщины больше душевно-духовная, потому что для неё акт телесного соития с мужчиной значительно чаще есть акт именно целостно половой, духовно-эротический, творческий. Безлюбовная близость, то есть душевно-духовная неангажированность в акте телесного соития, редукция его до уровня акта сексуального, травмирует и опустошает женщину больше, чем мужчину, потому что половое существо в женщине значительно глубже и всеохватней, чем в мужчине. Дробление полового существа, — а сексуальный акт есть акт дробный, частичный, разрушающий целостность пола, — наносит бoльшую травму женщине, сущностность её глубоко потрясается и повреждается.
2. Верховная ценность
Мужчина в этом мире спасается творчеством иных, более частных ценностей, ценностей художественных и интеллектуальных, которые принято объединять в обширную сферу сублимации. Сублимация же означает видоизменение и «возвышение» (в дальнейшем станет ясно, почему мы берём в кавычки «возвышение») половой энергии в иные, неполовые сферы деятельности.
Женщине трудней этим спастись. Весьма редки, даже исключительны женщины, способные к мощной сублимации в традиционном понимании этого слова. Женщина больше осталась жрицей ценности половой любви, между тем как Богом, на наш взгляд, оба пола были предназначены к сотворению этой ценности. Мы верим, что так было в райском бытии первых людей.
Мы исходим из непоколебимой веры в то, что Замысел Божий есть Замысел о Любви. И поскольку человек есть существо половое, мы должны с необходимостью и одновременно с радостью признать, что половая любовь есть верховная человеческая ценность, то есть высшая возможная для человека форма Эроса, ибо только в половой любови, — в эротическом влечении цельного пола к цельному полу, — осуществляется Любовь целостного человека к целостному человеку. Такая любовь есть одновременно хотя и не единственное, но наиболее сильное выражение Любви человека к Богу, Творцу человеков, вечному Соприсутствующему в каждом человеческом существе. Бог — мы твёрдо верим в это — сотворил людей не для того, чтобы они безоглядно любили Одного Его, не видя и не желая замечать ничего вокруг, а чтобы они любили друг друга и через взаимную эту Любовь исповедовали Любовь к Богу, Образ и Подобие Которого несёт на себе и в себе каждый из Его детей.
Половая любовь, Любовь целостного человека к целостному человеку, есть высшая доступная человеку форма Эроса, высший взлёт человеческого духа. Не зря первородный грех есть грех половой любви. Соблазняя первых людей, сатана стремился потрясти сами основы тварного бытия, повредить всю духовно-душевно-телесную иерархию воплощённого Божия Замысла. Умыслом сатаны было обесценить высшую человеческую ценность. Поэтому он метил в половую любовь, стремился разбить её целодуховность, её целосущностность. Ведь тварь, впавшая в греховное состояние, распавшаяся на дух и плоть, познавшая танатический диктат эго, уже не может в полной мере осуществлять целосущностную половую любовь, в ней ослабевает (если вообще сохраняется!) эротическая воля творить безущербную Любовь целостного человека к целостному человеку, а значит помрачается и Любовь к Творцу.
Грехопадение произошло, но умысел сатаны удался не вполне. Эговорвалось в мир, положив между всем и вся себялюбивую вражду и отчуждение, но Дух Эроса оказался сильнее и продолжает предъявлять человеку своё властное требование восстановить распавшуюся целосущностность. В людях выжила, (хотя и не в равной мере: в женщине больше, в мужчине меньше) духовно-эротическая воля и способность к сотворению верховной ценности половой любви. Женщина в большей мере носительница духа половой любви, и всё, что касается этой Любви имеет для неё большее значение чем для мужчины. Поэтому женщина и сопротивляется телесной близости дольше, упрямствует, уходит от соития. Такие проявления часто путают с кокетством, хотя кокетство — это совсем другое, это гримаса падшести. Кокетство есть холодная игра разврата, распаляющая именно сексуальность. Сдержанность женщины в половой любви есть выражение жгучей духовной проблемы. Пушкин очень точно выразил это:
Кокетка судит хладнокровно,
Татьяна любит не шутя
И предаётся безусловно
Любви, как милое дитя...
Женщина, которая любит, не играет чувствами мужчины. Любовь порой подвигает её, в нарушение традиционной половой этики, первой сделать это важнейшее экзистенциальное признание, но она может оттягивать сокровенное телесное соитие, потому что ищет убедиться в душевно-духовной или хоть просто душевной ангажированности мужчины. В женском упрямстве ещё принято видеть животную расчётливость самки — проверку самца на устойчивость интереса, то есть на готовность к зачатию и на согласие сделаться слугой самки и её детей за цену телесного удовлетворения. Это вполне материалистический, то есть совершенно бессущностный взгляд, хотя он и выражает некоторые поверхностные особенности половой психологии. В действительности же положение женщины куда сложней, проблема куда глубже, ибо это проблема духа, а не плоти, это жгучий вопрос о сущности, о целостной человечности. Смысл полового акта, — соитие целосущностное, духовно-душевно-телесное, — значит для женщины гораздо больше, чем для мужчины, и значение это укоренено не в низине бессущностной материи, а в сущностных высотах человеческого самоощущения, в осознанном или интуитивном требовании реализовать вечный, а не временный смысл, в стремлении к духовно-творческой состоятельности, которая возможна только в духе Любви. Ведь животная функция отправляется вполне полноценно и без целосущностного слияния. Дети, увы! зачинаются и рождаются даже от бесчеловечного изнасилования*. Острота духовной проблемы половой любви для женщины с потрясающей силой схвачена у Василия Розанова: «И не было бы любви, целомудрия, брака, “материнство” и “дитя” не были бы самоизлучающимися явлениями — если бы пол был функцией или органом, всегда и непременно в таком случае безразличным к сфере своей деятельности, всегда “хладным”, “невыбирающим”. От этого насильственное нарушение целомудрия, т. е. именно отношение к полу, как к органу, — так потрясает, внушает ужас и невыразимую жалость к потерпевшей, а сама она часто мучительно ищет смерти, как будто прервалось, разрушено трансцендентное основание бытия её. Тут вовсе не “обида” только — о, нет! Но “разрушение” человека»*. Требование целостности половой любви есть великое духовно-творческое требование женщины, её специфическая форма трансцензуса.
Неспособность мужчины целосущностно любить, а нам думается, что мужчина, за редкими исключениями, не способен к целосущностной половой любви, не знает подлинного её смысла, — есть тяжелый недостаток и величайшее несчастье для женщины. Она неизмеримо больше чем мужчина зависит от половой любви. Зависит не инстинктом самки, а душой, всей своей человеческой судьбой. Рядом с женщиной всегда бродит тихий ужас душевной нераскрытости, духовно-творческой несостоятельности, сосущее подозрение, что она рискует оказаться незаполненной вечным духовным смыслом Любви, что её участь — остаться только плотью, только «органом» и «функцией», временным объектом дробного сексуального требования и предметом бессущностного сексуального акта.
(продолжение следует)