Муму навсегда
В одной из отдаленных улиц Москвы, в сером пятиэтажном доме без лифта, в однокомнатной квартире с крошечной кухонькой жила себе поживала, добра наживала, одна московская пенсионерка. Состарилась она, и дети решили взять ее к себе поближе - от греха подальше, точне, подальше от электроплиты, которую старушка стала забывать выключить, да и вообще, чтоб не случилось со старушкой чего такого непоправимого в одиночестве. А квартиру решили сдавать. Москва ведь дорогой город, дороже токмо Токио, поэтому никакие деньги тут не лишние.
Самым замечательным квартиросъёмщиком ее был молодой человек из ярославской области, высокий, широкоплечий - настоящий богатырь, и при этом - глухонемой от рождения.
В квартиру эту переехал он вместе со своей бабушкой, крохотной голубоглазой старушкой, которая воспитывала Илью с самого детства. Точнее, с того момента, как родители Ильи, узнав о том, что ребёночек их глух и, скорее всего, будет нем, как-то вдруг охладели к нему и, заодно, друг к другу. Отец запил, а мать уехала на заработки.
Да, если доведётся вам вдруг встретить красивого, ухоженного глухонемого мужчину, знайте, скорее всего - это бабушкин внук. Такая вот алхимия. В Москву Илья и его бабушка переехали, чтобы получить образование. Заперли они свой просторный бревенчатый дом со старинными резными окошками, и рванули в Москву. Илья не знал, что бабушка этот переезд перенесёт плохо. И бабушка об этом не знала. Дома она ходила привычными тропками - от постели к печке, от печки - к столу, потом на огород, далее - в сарай. Вот, казалось бы - ну что тут особенного в этих ее ежедневных передвижениях? Однако, катилась она по привычным путям, как дрезина по рельсам - со скрипом, но четко и споро, делая все, что положено делать женщине в деревне: растила огурцы, закручивала из на зиму, обирала смородину, варила варенье, сажала, полола и собирала картошку и так далее. А в Москве, в обстановке непривычной, сидя все больше у телевизора, да стряпая кое-что для внука, без привычных нагрузок, бабушка Ильи вдруг сдала. Сначала спать перестала ночами. Вздремнёт часочек, а потом как толкнёт ее кто. Бабушка описывала свои пробуждения так: «Спала я ночью, а потом кааак вскочу!!» Вскакивала она среди ночи в квартире, которая казалась ей совсем незнакомой и шла, шаркая босыми ногами к входной двери, шла она, не оглядываясь, потому что знала: за ней идёт смерть. Доходила, с заходящимся сердцем до двери, да вот беда: как открыть ее - не помнила. А смерть медленно, беззвучно, как кошка на охоте, кралась за ней. В страхе начинала бабушка молотить сухонькими кулачками в дверь, хотела кричать, но не помнила, что надо кричать в таких случаях. Этот шум мешал соседям. Они просыпались, вздыхали, охали. А внук ничего не слышал - спал себе богатырским сном на разложенном на ночь диване. Утром, проснувшись от вибраций часов на руке, он вставал и находил бабушку около двери. Провожал бабушку к кровати, целовал ей ручки. Она смотрела на него, не узнавая, но покорялась силе его рук. А потом засыпала, наконец, и спала до его возвращения из колледжа.
Жили они скудно, но терпимо. Не голодали.
Илья был хорошим студентом. В Ярославле он отучился два года в местном ВУЗе, но был отчислен за пьянку и неуспеваемость. Понесло его на приключения по молодости лет. Теперь уж он не был наивным охломоном и хорошо знал, что жалеть его никто не будет, бегать за ним и спасать тоже. Поэтому он был очень собран. Учиться ему было легко. Он много и с удовольствием читал, хотя и без разбору. Сопереживал драмам литературных героев.
Как-то по дороге домой он увидел возле мусорки собачку. Серую некрупную дворнягу с умными глазами на узкой мордочке. Он протянул руку и она подошла к нему. Он остановился. Присел на корточки и стал собаку за ухом трепать.
Своим особенным звериным чутьем собака поняла, что человек, сидящий перед ней на корточках, не такой, как все другие люди. Она чувствовала, что он не причинит ей вреда, но все равно, руководствуясь горьким опытом бездомной своей жизни, собака чуть присела на задние лапы, всегда готовая отпрянуть от занесённой над ней руки.
Почесывая собаку за ухом Илья вдруг понял, как одинок он в этом новом городе. Как давно не был он согрет ничьим вниманием, а тем более лаской. Он встал - собака на всякий случай отбежала за мусорные контейнеры.
Илья, постояв немного, развернулся и пошёл в «Пятёрочку». Там купил он к
собачий корм в пакетиках и вновь пошел домой мимо помойки. Но собаки там уже не было. Корм он положил в карман куртки, на случай, если вдруг снова ее встретит.
Через пару дней случай завести друга Илье представился. Он шёл из колледжа и увидел сначала нескольких собак, а потом разглядел среди них ту, которая подходила знакомится.
Он не боялся собак. И не слышал, что некоторые из них залаяли при его приближении. Он снова присел на корточки и надорвал пакетик. Собака робко вышла из-за контейнеров, принюхиваясь и присматриваясь. Хвост она поджимала, ей было страшновато, но есть хотелось. Илья разорвал пакетик пополам и положил корм на землю. Это было ей на один укус, и он разорвал второй пакетик. Пока собака ела, Илья чесал ее за ухом, и в груди у него все сжималось от желания не быть одиноким.
Так повторилось много раз. Иногда мужчина, сидящий на корточках возле собаки, мешал проходу, его окликали, толкали. Окриков он не слышал, а толчки считал чем-то случайным и недостойным внимания.
Дома, в Ярославской области, у него была девушка. С ней он сходился не так долго, как с Московской собакой. Алкоголь и компания ему в этом помогли. Но связь их была тяжёлая, и отношения закончились быстро и весьма болезненно для мужского самолюбия Ильи. Поэтому больше он с девушками знакомиться не хотел. Пока, во всяком случае.
Раздумывая над своим неудачным романом, Илья решил, что будет неплохо забрать собаку домой. «Что ж, камин затоплю, буду пить, хорошо бы собаку купить..» - помните?
Илья сходил в зоомагазин, купил поводок и ошейник. Там же купил сухой собачий корм. Он пришёл к помойке и высыпал корм на землю. Собака пришла поесть. Она его совсем уже не боялась, виляла хвостом. Он подождал, когда собака наклонится над едой и одел на неё ошейник. Собака заметалась. Илья стал гладить ее, стараясь руками вычертить на ее тощей спине обещание не причинять ей никакого вреда. Она совсем не умела ходить на поводке, приседала, пятилась, старалась высвободить голову из ошейника. Илья подумал и ошейник снял. Она успокоилась. Он ещё немного погладил ее и начал манить за собой. Собака, поразмыслив над чем-то своим, пошла за ним. Но в подъезд заходить не хотела. Илья и собака стояли у подъезда. Илья манил ее, открывал дверь, шумно вздыхал и как будто лепетал что-то. Вырывающиеся из его широкой груди рефлекторные вздохи и ахи он никак не контролировал, и они немного пугали проходящих мимо них с собакой соседей.
Собака так в дом и не вошла. Зато стала ждать Илью у подъезда ради консервов. Да и вообще, ради общения. Потому что она тоже была существом одиноким. Поэтому, отчасти, она ощущала Илью, как своего. Ей казалось, что она его приручила.
Когда в декабре ударили первые морозы, собака зашла в подъезд. Илья застегнул на ее шее ошейник и, упирающуюся, потащил вверх по лестнице. Соседка, видевшая эту сцену, немного смутилась, но потом о ней до времени позабыла. Дома собака пребывала в двух агрегатных состояниях. Она либо ела и пила, либо нервничала, не находя себе места. Наконец, легла под столом на кухне, где Илья делал уроки. Легла у его ног и задремала. Ее совершенно разморило от тепла и непривычной сытости. Бабушка выходила на кухню. Собака не вылезла. Бабушка ела и ходила в туалет. Стояла у окошка. Бабушка смотрела телевизор. Собаки она не заметила. Да и Ильи тоже не заметила как-будто.
Ночью, часа в два, бабушка резко села на своей кровати, спустила ноги на пол. Проснулась и выползла из своего укрытия собака. Бабушка заметалась, потому что в углу комнаты стояла смерть, очень похожая на бабушку женщина. Если бы память не покинула бабушку, она бы эту женщину узнала и очень бы ей обрадовалась. Узнала бы темный платочек, завязанный под подбородком, чёрную в мелкий белый горох кофту на кокетке, чёрную юбку из плотной шерсти, и руки с узловатыми пальцами, опущенными вдоль тела.
Собака тоже увидала смерть. И заметалась вместе с бабушкой. Они подошли, напуганные, к дверям. Бабушка застучала в дверь кулачками, а собака заскребла лапой, и тоненько завыла свою любимую ноту «ми». Соседи стучали по батарее. Потом звонили в дверь. Собака выла и лаяла, бабушка стучала и стучала, вспоминая слова, которые нужно сказать, чтобы двери открылись.
Так они жили несколько недель. Днём все было в порядке, а ночью бабушка и собака шумели. Бабушка не удивлялась, что в доме собака. Для неё этот дом был чужим, в нем полно было всяких незнакомых предметов, почему бы и собаке в нем не быть?
Под утро собака уходила спать на кухню. Смерть уходила тоже, толкнув плечом стену, которая отверзлась ненадолго тёмной пустотой и смыкалась вновь, впустив в себя смерть. Смерть уже давно жила в толстых сырых стенах пятиэтажки, забирая тех, кому было пора идти с ней. Поэтому стены эти оставались холодными даже летом, и во всем доме пахло сыростью, даже в разгар отопительного сезона.
Как-то утром Илья нашёл бабушку на коврике возле двери. Она лежала с полуприкрытый глазами, лицо ее было перекошено, поза крайне неловкая. Илья побежал к соседям. Звал их, мычал что-то. Соседка заглянула в их квартиру, поняла причину беспокойства Ильи и помогла вызвать скорую.
Бабушку отвезли в больницу. Смерть все равно вышла ночью и опять напугала собаку, которая выла и скреблась до самого утра. А утром
Илья вывел ее на прогулку, покормил и ушёл в колледж.
Домой он попал поздно - ходил посмотреть, как там бабушка, но его не пустили из-за ковида.
Он купил в пятерочке собачий корм и пиво, хотел просто посидеть дома с пивом, перевести дух. Но дома ждала его новая неприятность.
На входной двери поджидал Илью тетрадный листочек, исписанный стремительным округлым почерком. Чёрные, грубые слова набросились на Илью, стали разъедать ему глаза, гак газ из перцового баллончика. Мат и проклятья он бы пережил, но автор записки называл Илью и его бабушку живодерами и требовал, чтобы они перестали издеваться над щенком.
Пакет с пивом и кормом выпал из рук Ильи. Глухо звякнула об пол бутылка и разбилась. Илья шарил в карманах, искал ключи и громко плакал, не слыша собственных стенаний. Все обиды, которые пережил он в этой жизни приложились к грубым слова записки, все дразнилки школьные, все шараханья сверстников, все их отчуждение, вся нелюбовь родительская, вся немощь бабушкина, обидные прощальные жесты его девушки окружили его плотным кольцом злобных призраков, которые заплясали вокруг него какую-то адскую пляску.
Когда по соседству воет собака, это побуждает писать записочку. Особенно, если она воет в шумной квартире, хозяева которой, кроме производимого шума, грешат против вас некоей непонятной вам инаковостью. Например, дышат шумно и что-то лепечут, не слышат ваших замечаний, и вам кажется, что они нагло вас игнорируют. У вас накипело, это понятно. Собака просто была последней каплей.
Зато если рядом, на лестничной площадке, плачет странным каким-то плачем мужчина - это вас не беспокоит. Во-первых, поделом ему, живодеру. Вы его уже заклеймили, вы выплеснули свою смутную к нему неприязнь в злых словах и вам полегчало. Поэтому выяснять, как там дела обстоят на самом деле вам не нужно и не хочется. А потом плачет же он не ночью, а всего лишь в 19:30. А это совсем другое дело, да?
Неужели никто не напишет записочки для соседей, не скажет, ребята, этот парень просто глухой, не бойтесь его?
Ах, да! В книге Левит кое-кто оставил, все-таки, записку. В общих правилах жизни. Грабить нельзя, обижать пришельцев (гастарбайтеров, не инопланетян), нищих. Родителей чтить. А ещё нельзя злословить глухого. Не просто не рекомендуется, а довольно-таки сурово сообщается, что злословящий глухого смертью да умрет. Написал этотнаш всемогущий и вездесущий сосед, потому что ведает он, что бабушки глухих не всесильны.
Наконец, Илья успокоился, достал ключи, сорвал с двери, смял-истерзал записку, бросил ее гадливо далеко, на пролёт вниз, и вошёл в квартиру, оставив хоровод призраков на лестничной площадке.
Собака радовалась и крутилась возле него. Он разулся, аккуратно поставил ботинки на полку, повесил куртку и шапку. Вытащил осколки из пакета, выбросил в мусорное ведро, вылил пиво из пакета в раковину, выкинул пакет. Протер тряпкой брызги. Протер одноразовыми полотенцами пакет с кормом, насыпал его в миску и позвал собаку в комнату. Он поставил миску на пол возле дивана и включил телевизор. Люди в телевизоре
беззвучно разевали рты. Собака наелась, он налил ей воды и смотрел, как она пьёт. Потом они ещё посидели на диване. Илья гладил собаку, а она возилась, не зная, что вообще зверь должен делать, сидя рядом с печальным человеком на диване напротив телевизора. Наконец Илья помог ей. Он выключил телевизор, положил передние собачьи лапы себе на колени и стал играть в игру в телефоне.
Ночью собака все равно плакала. Привыкла жить на воле, в квартире ей неуютно. А соседи продолжали оставлять записочки. Обещали сообщить об истязаниях собаки в прокуратуру, вызвать милицию. Каждый вечер Илья проходил домой через строй злобных карликов.
В один прекрасный день Илья не выдержал. Накормил собаку свою, посидел с ней на диване, погладил ее голову, за ушком почесал. Позвал ее гулять. К ошейнику и поводку она уже привыкла.
Илья вышел из подъезда. Прошёлся по улице, дошёл до помоек, где часто видел собак, и где встретил свою в первый раз. Снял с собаки ошейник. Потрепал за ушами, поцеловал в лобик пошёл домой быстрым шагом, чтобы никогда больше не останавливаться возле помойки с пакетиком корма в кармане. Никогда. А собака не бежала за ним, но и не убегала. Она о чем-то думала.
Илья вернулся пустую квартиру. Прибрался везде и сел учиться. Он теперь стал полноценным крепостным строптивой барыньки Москвы, как и все московские пенсионеры, как и все московские инвалиды, которым дозволено было мести барский двор, пока силы были. Жениться же не всем было дано добро. Но люди эти сильны, они умеют выживать, находят себе простые светлые радости, устанавливать живую любовную связь, например, с собачками или кошками. Но не дай Бог, ощерится собачка на барыньку!
И не просто пощады не будет, ещё и своими руками топить заставят. А ты пойдёшь и потопишь. Нет, будут мечтатели, нищие зоозащитники, собирающие деньги на приюты для животных. Но служба барыньки - это все сплошь живодеры с петлями и ружьями. И всякий Герасим знает, что топить собачку - это нормально, а любить - лишь до поры до времени. И уходить некуда ему, особенно зимой.
Пока писала про все это, подумала, что можно Илье купить радионяню для глухих. Она светится от шума, мигает. А глухие просыпаются, реагируя на свет.
Однако не знаю, можно ли теперь как-то случившееся исправить? Потому что Муму мы топим лишь однажды. То есть, поступить жестко мы ещё много раз поступим, такова наша городская жизнь. Я имею в виду, что Муму уникальна. Один раз такое бывает, когда вопреки системе - счастье. И мы обязательно должны его предать почему-то. Предать и забыть скорее, вытеснить. Чтобы жить как-то дальше. А рождественские чудеса и сказки придуманы, чтобы пристроить ширму над горькими финалами таких историй. И все - таки - как же хочется простого рождественского сказочного чуда!