Сегодня ВЕЧЕРНЯЯ МОСКВА опубликовала мою давнюю беседу с Ириной Антоновой. Так как на сайте издания текст не выложен, опубликую здесь в качестве сполйера небольшой фрагмент:
С 1945-го года занимаетесь своим делом большим и значимым, пережили несколько эпох. Сейчас массу заявлений слышу, что, мы наблюдаем возврат в СССР, Лия Ахеджакова, которая видела тоже очень много, говорит: мы вернулись в СССР ее детства, то есть речь идет как раз о 40-х, 50-х годах.
– Я очень люблю Лию Ахеджакову. Но я не могу с ней согласиться в этом. То есть, как это мы вернулись?! Значит, она плохо помнит. Ну у нас с ней большая разница в возрасте, поэтому, наверное, она не совсем себе представляет, что такое СССР 30-х, 40-х.
Сейчас говорят о неосталинизме, говорят, что наблюдается ренессанс сталинских настроений, что сейчас репрессии в отношении творческих людей…
– Ну какие конкретно репрессии?! Я видела «Карамазовых» Богомолова, о каких репрессиях вы говорите?
Нет я не говорю, я могу только транслировать.
– Те, спектакли, которые запрещались в сталинское время, – если бы это было хоть какое-то приближении к «Евгению Онегину», к «Карамазовым» или другим спектаклям, которые сейчас свободно идут и которые мы обсуждаем…
Очень много было разговоров о группе Pussy Riot.
– Это совсем другое, вот Pussy Riot никакого отношения не имеет к сталинским репрессиям...
Эти же темы были затронуты в одном из интервью Антоновой газете ИЗВЕСТИЯ:
― Прошел суд над Pussy Riot, процессы по беспорядкам на Болотной, у вас нет того же ощущения «сумерек», как в послевоенные годы? С поправкой на масштаб, конечно.
― Такого ощущения у меня нет. Вы меня простите, но я не могу одобрить акцию Pussy Riot. Я неверующий человек, но то, что они сделали в церкви, — дурно. При этом я не думаю, что два года тюрьмы — это нормально. Я знаю, что их не надо было сажать в тюрьму, это я знаю точно. А что касается Болотной площади, честно говоря, я не взяла на себя труд углубиться в суть дела — может быть, в силу возраста. Но кое-что мне неприятно. Отсутствие позитивной программы.
Умерла Ирина Александровна Антонова
Ирина Антонова про наших чиновников + правящие элиты
И в качестве коды – несколько постов из моей ленты Фейсбука.
Вячеслав Коновалов:
Чем больше атеистов умирает - тем темнее становится мир, душнее и мрачнее, мракобеснее... Умер еще один выдающийся атеист.
Максим Кантор:
a propos... я написал, что Антонова не участвовала (не разрешала, препятствовала) в расхищении фондов музея - а воровство из фондов было обычной практикой (возможно, и осталось, не знаю). Так я искренне хочу думать. И образ Антоновой (как ее называли "железной леди") соответствовал этим лестным слухам. Скорее всего, это так и есть.
Но, здраво рассуждая, Антонова не была "железной леди"; таковой она была по отношению к нижестоящим. По отношению к вышестоящим она была пластичной леди. Да и сама Тетчер в свой железной ипостаси - вырастила сына-подонка и ворюгу, торговца оружием. Оценивать степень "железности" надо трезво. Воровать из фондов Пушкинского было тем легче (точнее: исключительно легко), что никто не знал, сколько там чего. В подвалах Пушкинского лежало нигде не декларированное, тайное, не учтенное и не описанное - ворованное из музеев Германии.
Я не обсуждаю, насколько справедливо изъяли из Германии. Не предмет обсуждения здесь. Важно - что не задекларировано, не застраховано, международной общественности не известно. Бери-не хочу. Все эти Кранахи и тп, что лежали в воровском схроне - их количество никому не было известно тогда, думаю в точности не известно и сейчас. По одному холсты стали достовать с 80х. Раз - и Домье "Восстание" повесили. Не было, а вдруг есть. Раз - и Кранах.
Вот и думаю. Если бы в те годы Ирину Александровну влиятельные люди попросили дать то или се - из неизвестного никому - неужели бы не дала. И, знаете, думаю, что дала бы.
Андрей Колесников:
Ирина Антонова была совершенно выдающимся человеком. И если бы не коронавирус, она легко пережила бы свои сто лет. И жила бы да жила. Она ведь была без преувеличения молода. А через год мир будет вакцинирован, и о смерти от коронавируса будут вспоминать с недоумением, это будут исключительные случаи, а вокруг станут только пожимать плечами: ну, он сам не стал делать прививку... А страшных, нелепых жертв 2020 года будет не вернуть.
Екатерина Мень:
За навязанным враньем, что Антонова умерла от ковида, стоит своя особая подлость. Потому что главный сюжет – связанный и с ее величием, и с долгожительством, и со многими качествами – совсем в тени. А ведь сюжет – в том самом больном месте, которое большинство либо не замечает, либо считает узкой темой отдельных «общественников». Много-много лет государство упирается всеми своими рогами и копытами (а также своим упругим сатанинским хвостом) в принятии закона о распределенной опеке. У Ирины Александровны был сын-инвалид. Диагноз мне не известен, но явно он «из наших». Он уже пожилой. И он остался теперь один...
Главный мотив такой долгой и содержательной жизни – поддерживать немощного сына. 66-летнего ребенка. И ждать, ждать, когда найдут правильное слово, и когда примут ПРАВИЛО, позволяющее не бояться. А правило так и не принято. Живи хоть 98 лет. Правила нет. Ребенок остается один. Беззащитный, независимо ни от чего. Хозяйка одной из самых великих сокровищниц мира, опекун всех вангогов, сиделка всех рубенсов, не смогла дожить до момента ухода без страха за ребенка. Я думаю вот об этом. И вы подумайте тоже.
Евгения Кривицкая:
Мне посчастливилось быть лично знакомой и даже завоевать ее расположение. Что было совсем непросто... Сейчас пишут о ней - королева. Это - правда, ей было присуще внутреннее величие, которое дается природой от рождения. Я вспоминаю характерный эпизод, произошедший как-то на ежегодной музейной конференции "Випперовские чтение", где я несколько лет назад по приглашению Ирины Александровны читала доклад. В перерыве она подошла к буфетной стойке взять чай и что-то еще, и молодая девушка-продавщица решила уточнить: "А вы кто? Вы тут работаете?". Антонова, не дрогнув, не повысив голос, спокойно ей ответила: "Деточка, я тут президент!" Комментарии, как говорится, излишни...
Евгения Гуревич:
В первый же день рождения С.Т. Рихтера, наступивший после его смерти, в БЗК вечером состоялся посвященный его памяти концерт. В этот день утром в БЗК приехала машина из ГМИИ им. Пушкина и привезла материалы для выставки - в основном, фотографии. С материалами приехали смотрители, тогдашний главный художник музея Давид (фамилию, увы, не помню) и сама Ирина Александровна! Я их встретила, и мы стали вместе смотреть фойе партера БЗК, решая, как разместить выставку. У главного художника на его беду не оказалось рулетки, у меня, к счастью, она была. Грозный взгляд и замечание он получил незамедлительно! В середине дня по дороге с кладбища - с могилы Рихтера - Ирина Александровна еще раз заехала к нам - проверить, как идут дела. Я, конечно, целый день находилась в фойе, в кабинет к себе не уходила. Делали-то, конечно, все специалисты из ГМИИ, не спрашивая меня. Но я же хотела у них учиться, это, ведь, была такая школа! Ирина Александровна проверила всю развеску, сделала строгие замечания, разрешила мне, в случае необходимости в дальнейшем оформить выставку звонить ее заместителю Плешко от ее имени, и уехала. Вечером после концерта у дверей артистической я уже случайно встретила ее и сердечно поблагодарила. На что она ответила: Это Вам спасибо за помощь!". Прошло пару лет, и в моей квартире раздался телефонный звонок: "Говорит Ирина Александровна Антонова". Я даже не поверила, но голос показался похожим. Она предложила мне перейти на работу в Музей-квартиру С.Т. Рихтера. Подробно рассказала, как она видит эту работу, что нужно будет делать. Не знаю, кто ей меня порекомендовал, кто дал ей мой телефон. Я очень поблагодарила, но сказала, что уйти из консерватории не смогу, а совмещать - не получится. Королева - да! И вместе с тем - внимание, простота общения, а главное - необыкновенная преданность делу! В моей душе это нашло особый отклик еще и потому, что напомнило мне мою маму,- ее на ее работе маркизой называли.