Часть1
Согласно многим философским учениям, болезни не приходят к нам просто так. Никогда особо не верила в это, но учитывая, как на неделю какие - то неведомые силы буквально выключили меня из жизни, в голову мысли полезли всякие. Не имея своего главного рабочего инструмента, а именно моего голоса, все, что осталось - это перестать разглагольствовать, бездумно отдавая энергию и начать, наконец, читать книги из собственного short-листа. И здесь с полки мне как будто сама, в руки упала приобретенная не так давно книга Дональда Калшеда "Травма и душа". Но обо всем по порядку.
Не помню уже, откуда и когда я вообще узнала про этого автора, но в его лекциях, в его манере говорить (такой незамысловатой и в то же время глубокой), в его обращениях к слушателям, каких-то очень личных, - все в нем заставило потратить 8 часов выходного дня для того, чтобы прослушать его конференции до самого конца на английском, а затем приступить к чтению книги на русском.
Немного из его интереснейшей биографии. Дональд Калшед получил степень бакалавра философии в Университете Висконсина в 1964 году. Затем он защитил степень магистра по психиатрии и религии в Союзной духовной семинарии в Нью-Йорке, а в 1972 году получил степень доктора наук по клинической психологии в Университете Фордхэма. В 1973 году Дональд Калшед стал заниматься частной практикой, а в 1974 году - аналитическим тренингом в Институте Карла Юнга в Нью-Йорке. Он окончил обучение по аналитике в 1979 году с тезисом под названием «Демиан Гессе как пример процесса индивидуации».
Итак, что же такое травма и как она мешает нам жить? Чтобы ответить на это вопрос, Калшед двигается в глубины нашей души примерно также, как двигался по жизни в изучении наук: от философии к мифам Древней Греции, от бессознательного и теории Юнга и только после этого, поворачивая в медицину.
Калшед - это хирург. Хирург психики. И если вы позволите ему залезть к вам в голову, безусловно он сможет вынуть оттуда самые неожиданные вещи. Если вы когда-либо находились в состоянии затяжной депрессии, неожиданно остро реагировали на бытовые вещи, или просто, год за годом ругали себя за то, что ничего не можете добиться (не хотите, не получается, не хватает сил), и какие-то неведомые внутренние голоса шептали вам при этом :"Ты неудачник", "Зачем пытаться, у тебя все равно ничего не получится", "Ты ничтожество" и пр. - , тогда ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. Вы пациент господина Калшеда.
Вы можете не знать, сколько лет вам было и кто именно сделал/сказал что-то, что навсегда изменило ваше отношение к реальности. Вы можете не помнить имен, забыть места или помнить едва уловимые моменты и запахи, ощущения, растворяющиеся во сне ежедневных будней, но если сейчас в данный момент времени вы чувствуете, что есть невидимые барьеры, мешающие вам быть свободным, счастливым, сохраняющим чувство внутренней гармонии. Если на всякий шанс и возможность кардинально изменить вашу жизнь у вас срабатывает невидимый предохранитель - вы пациент господина Калшеда.
Итак, первое и главное - то, что вы чувствуете, существует. Это неоспоримая истина. Будь то движущиеся стены или ангел, накрывавший в детстве своим крылом перед сном. Все это реально. Реально, пока она живет в вашей реальности.
Аксиома номер два - не бойтесь чувствовать. И не бойтесь воспоминаний. Они, в конечном итоге, приведут вас именно к моменту травмы, а значит, ответу на заданные выше вопросы.
Аксиома номер три - умейте прощать. И, прежде всего, умейте прощать себя за боль, которую причинили вам в детстве. Возможно, многие даже не осознают этого, но жесткий кожаный ремень, когда - то ударивший по спине маленького мальчика за разбитый велосипед, будет иметь своим прямым последствием то, что этот мальчик будет чувствовать себя изуродованным, худшим по сравнению одноклассниками и одногруппниками, а позже и с коллегами и партнерами по работе. Ему может быть давно за 40, и дом, в котором он жил, будет давно снесен, и тот велосипед будет доживать свой век на свалке, но ощущение несправедливого неадекватного проступку наказания, так и будет каждое утро и каждый вечер напоминать несчастному о том, что он другой. Что он хуже, а потому не имеет право. (здесь вспоминается, безусловно, категория "Люди, стремящиеся к самоуничтожению").
Психологическая травма делит наш мир как бы на составляющие по Калшеду: мир физический, в котором в детстве мы не смогли победить физическое страдание или унижение, и мир иллюзии, наш искусственно созданный идеальный мир, в котором мы не чувствуем себя униженными и второсортными ( в науке данный термин звучит как процесс диссоциации). Спасаясь от непреодолимой боли (физической и душевной) многие дети, испытывая страдания, мысленно улетают в другую реальность и наблюдают за процессом унижения как бы со стороны. Иногда при этом у них появляется волшебный друг-защитник, некое воплощение вселенской справедливости, который обязательно успокоит и найдет нужные слова. Со временем, это мальчик осознает, что в мире его иллюзии его жизнь куда более счастлива и полноценна. В этот мир он может пускать только тех и то, что не причинит ему страдания. Одновременно с этим, запускается механизм защиты. Добрые волшебники и ангелы, еще вчера успокаивающие ребенка в его фантазиях, спасая малыша от эмоционального срыва, запирают травмирующие ситуацию на замок. И человек растет, развивается, иногда даже удачно социализируется и строит карьеру, до тех пор, пока в его жизни не происходит пусть и незначительная, но стрессовая ситуация.
В отличие от своих сверстников, легко "отпускающих" ситуацию, человек с внутренней запертой психотравмой начинает мучительно копаться в проблеме, страдать из-за нее, погружаться в депрессию. Он отдает себе отчет в том, что его незначительная проблема и реакция психики взаимосвязаны, но не осознает того, что есть промежуточное звено: механизм защиты. Подсознание, почуяв возможность (!!!)приближения опасности даже не само страдание, а только возможность его испытать, молниеносно нажимает на всевозможные кнопки. Все. Ворота закрыты.
Ты не будешь больше страдать, малыш. Мы не дадим. Просто уходи с работы/от этой женщины/от этого человека(нужное подчеркнуть), и тебе не будет больно.
"Зачем мне эта работа: меня все равно на ней не любят и не уважают?", "Я единственный, кого игнорирует начальник, когда назначает премии", "Я понимаю, что умный, но в то же время, у меня ничего не получается"......
Возьмем выдуманную девочку, назовем ее Оля.
И не выдуманную ситуацию, которая произошла с ней, точнее происходила раз за разом в ее далеком детстве.
Возможно, для кого-то из читающих понять , равно как и принять, информацию, здесь изложенную, будет довольно трудно. Потому как трудно принять здоровому нормальному человеку факт того, что мать может ненавидеть собственного ребенка. Просто за то, что он есть. Просто с самого момента рождения. С того самого момента, как эта самая мать поняла, что ее молодость теперь должна принадлежать не только ей (иногда ее мужу), но и маленькому крикливому существу, заполняющему собой все пространство. На самом деле, пообщавшись с некоторым количеством психологов и почитав определенную литературу, я понимаю, что ситуация эта, по крайне мере в нашей стране, довольно распространенная.
Олечка лежала на приеме у психиатра и рассказывала сон, который часто мучил ее....Ей снилось, что ей опять было лет 8-9, и она убегала от своей матери сквозь бесконечное пространство ее трехкомнатной квартиры. В руках у Олечки был ее любимый плюшевый заяц.
Олечке не хватало дыхания, плюс ко всему она споткнулась об ковер, и ей ничего не оставалось, как в ужасе остановиться у окна и пригнуться.
Мать Олечки, еще довольно молодая женщина с выкрашенными белыми прядями, ярко накрашенными глазами и бровями схватила Олечку за плечи и начала трясти несчастного ребенка так, что Олечка едва не ударилась о подоконник:
- Тварь! Тварь ты малолетняя! Сука!, - с горящим красным лицом продолжала трясти Олечку мать, задыхаясь от собственных слов, По всему было видно, что мать Олечки "кайфовала" от эффекта, который она производила на собственную дочь.
Сон обрывался стуком балконной двери.
Следующую часть Оля тоже хорошо помнила. Она лежит под одеялом и дрожит. В руках у нее по - прежнему ее плюшевый заяц. "Б-Б-Б-Б-Б-Боженька, помоги, б-б-боженька помоги мне. Она сейчас придет".
И действительно. Дверь с треском открылась, металлическая ручка звякнула об дверь.
-Тварь! Тварюга!
"Б-б-б-боженька, только не фиолетовый тапок, только не он", - шептала несчастная девочка.
,
Фиолетовые тапки были самым страшным ожившим кошмаром Олечки. На самом деле это были ни какие не тапки, а бывшие мамины туфли на тонкой шпильке.
Олечкина мать приближается.... все ближе и ближе ..
"Ну все, началось", - думает тихо Олечка и еще крепче прижимает к себе зайца. Громкий шлепок раздался на всю квартиру, потом еще и еще. Только Олечке уже не больно: она сидит на шкафу, свесив ножки. Она прижимает к себе зайца. Рядом с Олечкой сидит маленький рыжий мальчик. Он держит ее за руку. Олечка не чувствует боли. Боль ушла в ТЕЛО. А она улетела от своей боли и обиды. Она улетела далеко, туда, где ее не достанет ни одна боль. Это и есть то самое, что в психологии принято называть процессом диссоциации.
Олечке сейчас под сорок. Она красивая и образованная женщина. У нее репутация понимающего, думающего и немного депрессивно - замороченного человека. Ее часто зовут на вечеринки, свадьбы и дни рождения. Она всегда приходит вовремя, безукоризненно одетая, с дорогим подарком с высоким коэффициентом полезности. Она садится в угол и сидит там примерно половину праздника. Потом, как по волшебству, рядом с ней оказываются люди, которым срочно нужно решить свои неразрешимые на первый взгляд проблемы. Олечка всегда улыбается, достает из сумки пачку сигарет и, обводя указательным пальцем нижнюю губу, начинает курить и думать, как она может помочь. Свадьба или праздник уже не интересны ей. Она полностью уходит в проблему, уходит с головой, как сейчас принято говорить.
-Оля, у вас там все ок?
- У нас все супер! Я отдыхаю и наслаждаюсь праздником! - тут же выстреливает Олечка
И Оля не лицемерит. Уходя с головой в чужие проблемы, она действительно отдыхает. Отдыхает, в каком - то смысле, от самой себя. От голосов, которые и сейчас, 24 часа в сутки звучат в ней, уже правда, не маминым голосом. "Тварь, тварюга...неудачница, у тебя ничего не поучится. Ты сволочь. Тварюга, тварюга, тварюга", - кричат безжалостно голоса.
А вот случай, описанный в книге Дональда Калшеда "Травма и душа"
Делия – художница; по ее словам, она большую часть своей жизни прожила в двух мирах. Один из них – окружающий мир реальности, социальных отношений, школы, брака и семьи. Внешне она преуспевала в этом мире. Она была яркой и привлекательной, выдающейся спортсменкой, хорошей студенткой, творческой и талантливой художницей. На поверхности все выглядело так хорошо! И она задалась вопросом: так почему же она была такой несчастной, вечно «тоскующей по дому»?
Она знала, что ответ на этот вопрос лежит отчасти в том, что она одновременно жила во втором мире. Она его не выбирала, а была изгнана туда повторяющимися эмоциональными травмами в семье, особенно в отношениях с ее нарциссической матерью, которая сбывала ее с рук то одной няне, то другой. «Нет, на самом деле у тебя не может быть таких чувств», – говорила ее мать. «Ты не можешь быть голодной, ведь я только что поела!» «Перестань быть такой ревой!» и так далее. Постепенно в психе Делии разверзлась пропасть между одной ее частью с ее неизбывной болью и постыдным бедствованием, исчезнувшей во внутреннем безопасном убежище, и другой частью – старательной, насмешливой и бесчувственной. Эта часть делала все наилучшим возможным образом в соответствии с тем, что, как ей казалось, другие хотят от нее, выживала, но на самом деле не жила.
Ее второй внутренний мир создавал столь необходимую ей альтернативу внешней жизни – приватное пространство меланхолии, где она чувствовала себя более или менее «в безопасности» от неизбежных травм, происходивших, когда она, выражая то, что чувствовала, пыталась совместить оба своих мира. В этом альтернативном мире она чувствовала себя как дома, когда бывала на природе, во время занятий живописью, вместе со своими животными, а также в интеллектуальном мире философии и теологии, где ее «проектом» было прояснение старой проблемы теодицеи: «Как любящий Бог может допустить такие страдания в жизни верующих в него?»
Пребывая в двух своих мирах, Делия будто точно знала, что имел в виду Юнг, говоря о своих личностях № 1 и № 2. По словам Юнга, номер № 2 был
…скептичный, недоверчивый, чурающийся мира людей, но близкий природе, земле, солнцу, луне, стихиям, ко всему живому, но прежде всего – к ночи, сновидениям и тому, что непосредственно пробуждается в нем «Богом».
Делия была третьим ребенком в семье и единственной девочкой. Два старших брата регулярно дразнили и мучили ее, и это происходило на фоне эмоционально нарушенных семейных отношений. Перед тем как она родилась, у матери родилась мертвая девочка, которую мать впоследствии идеализировала. Она постоянно сетовала на эту утрату в присутствии Делии, поручая своей живой дочери как «ребенку-заместителю» невыполнимую задачу – как-то помочь своей несчастной матери снова стать счастливой. Таким образом, хотя Делия развивалась вполне благополучно, ее здоровому я был нанесен ущерб материнским нарциссизмом и материнским внутренним «мертворожденным» ребенком.
Примечательно одно из ранних воспоминаний Делии о матери. Она была на пляже в возрасте трех лет и с энтузиазмом играла с какой-то механической игрушкой, которая вырвалась у нее из рук и стукнула мать по голове. Последующая сцена была страшной и позорной. Страшным последствием стало то, что ее мать в ярости оставила дочь на пляже и убежала домой. И несколько дней мать отказывалась разговаривать и помириться с Делией.
«Что-то изменилось» в тот момент, – сказала во время сеанса Делия. – После этого я начала становиться очень-очень удобной, очень-очень хорошей, защищая себя от мамы и защищая маму от себя».
Закономерным результатом такого раннего крушения спонтанной экспрессии ребенка в отношениях с фигурой первичной привязанности является разделение психики на регрессировавшую, нуждающуюся, спонтанную часть я, несущую бремя стыда, с одной стороны, и на псевдозрелое «прогрессировавшее» я, которое стремится быть любимым, подчиняясь и делая «все хорошо», с другой стороны. Делия старалась изо всех сил, чтобы «спасти» свою мать, была «хорошей», что означало не иметь потребностей, не докучать, не быть «ее несчастьем», то есть разочаровывающей «заменой» идеализированной, любимой, мертворожденной дочери.
Девочке не хватало надежной материнской любви, которая сделала бы ее внутренне сильной, и она стала неуверенным прилипчивым ребенком, мучительно стыдящимся собственных потребностей, за которые «прогрессировавшая» часть внутренне ее ненавидела. Так постепенно сформировалась связь: появление потребности вызывало чувство стыда. Она помнит, что в три года умоляла мать не оставлять ее в детском саду, не оставлять дома наедине со старшими братьями, в пять лет умоляла не заставлять ее садиться в школьный автобус, который вез ее до детского сада, несколько лет спустя умоляла не отправлять ее в школу-интернат.
Одним из парадоксов детства была ее вечная тоска по дому, которую она чувствовала, когда была вдали от семьи. Она никогда не могла понять этого. Она была наполнена этой смутной тоской по дому, но, когда оказывалась там, никогда не чувствовала себя «дома». Позже она поняла, что это ее потерянная душа не могла найти дом там, где царила ее нарциссическая мать.
По мере того как родители стали злоупотреблять алкоголем и между ними все чаще вспыхивали драки, как они все больше и больше погружались в жизнь гольф- и теннис-клуба, страх Делии показать какую-либо свою эмоцию стал усиливаться. Она перестала нуждаться в другом человеке. Когда она плакала, ей говорили «Послушай, если ты собираешься устроить сцену, выйди отсюда и попереживай там, пока не придешь в себя… потом улыбнись и возвращайся к столу». Так что Делия уходила за гараж и плакала там в одиночку возле поленницы. Это было в первые годы ее жизни, когда она еще могла плакать. Она могла также рисовать и читать. Воспитатели в детском саду видели, какой она была способной и давали ей книжки. Особенно ей нравились истории про лошадей.
Однажды, когда ей было шесть или семь лет, видимо, произошел последний трагический разрыв. Семья собиралась на короткие каникулы в Вашингтон, и Делия с ужасом узнала, что ее оставляют дома с няней. Еще ужаснее было то, что ее лучшая подруга-соседка, дружившая с одним из ее старших братьев, приглашена поехать с ними. Она была просто убита этим. Она помнит, как безутешно оплакивала свое горе, лежа на полу, как мать, идя к двери, с отвращением перешагнула через нее и не попрощалась. Она чувствовала ужасный стыд.
На той неделе случилось кое-что чудесное и невыразимое. Она вышла из дома и плакала за гаражом, когда к ней подошел красивый, маленький шотландский Пони. Дни шли, и этот воображаемый Пони стал ее более чем реальным спутником. Она воображала, как положит руку на его шею и Пони прижмется к ней. Тогда она откроет ему все свои чувства в эмоциональном и безмолвном общении, потому что Пони все поймет и без слов. Она помнит большую любовь между ней и Пони, то, насколько безопасно и спокойно она почувствовала себя, когда он пришел к ней. Она также вспомнила ощущение, что с таким особенным другом она уже никогда ни в чем и ни в ком не будет нуждаться в «реальном» мире.
Однако, вступив в подростковый возраст, постепенно взрослея, Делия осознала, что на самом деле она отрезана и от других людей, и от своих глубинных чувств. Хотя она была талантливой спортсменкой и пользовалась популярностью среди других детей, она никак не понимала, почему она чувствовала себя такой отчужденной и отделенной от всех других людей. Внутренне она ощущала себя запятнанной какой-то безымянной «плохостью» и ущербностью, не видной за фальшивым лицом. К тому времени, когда она поступила в колледж, ее внутренняя разделенность приобрела черты самодеструкции. У нее было нарушение пищевого поведения, и она мучила себя голодом так жестоко, что однажды потребовалась госпитализация. Ее страх сойти с ума усиливался, и ей стали сниться сны, в которых Бог и дьявол боролись за ее душу.
Делия вносила отчаянные записи в свой дневник, чтобы хоть как-то сохранить душевное равновесие, в то время как две ее личности все больше отдалялись друг от друга. Наконец, она оказалась в психиатрической больнице, там ее «подлатали», но не исцелили. После выписки она нашла психотерапевта – хоть какую-то небольшую опору для себя в этом мире. В то время ее дневниковые записи, обучение и художественная деятельность были для нее «даром богов» и островками душевного равновесия, где она чувствовала себя реальной. Были и другие такие островки – церковь, раннее замужество, ее дети, некоторые дружеские привязанности, в которых она могла быть самой собой, по крайней мере, отчасти. Но теперь в свои сорок лет она снова была в отчаянии. Вновь запустился старый паттерн анорексии, и она знала, что нуждается в помощи.
Как-то вечером, незадолго до первой аналитической сессии, она сидела в маленькой группе взаимопомощи в храме, была в отчаянии и чувствовала себя растерзанной и отчужденной, со старой тоской по дому. Вдруг она услышала голос, ясный как день: «Я никогда не покидал тебя… ты знаешь». Она сразу поняла, что это был Пони, ее давняя мечта вернулась к ней. Она была глубоко взволнована и в этот самый момент решилась пойти в анализ, при этом зная, что это должен быть юнгианский аналитик, потому что Юнг был единственным психоаналитиком, который открыто говорил о душе. Она инстинктивно знала, что Пони был ее душой-животным, что она много лет была отделена от своей души, поселившись в белом городе своего бесчувственного интеллекта. Она была успешной, популярной, круглой отличницей и имела «репутацию», но не могла чувствовать свои аффекты, полумертвая внутри. Она была полна какой-то безымянной вины за то, что предала и бросила на произвол судьбы свою невинность, когда стала той, какой ее хотели видеть другие люди.
Используя терминологию Толле, в процессе диссоциации в психике человека появляется так называемое "тело боли". Калшед, вслед за Толле, утверждает, что "тело боли" как любое живое существо хочет жить. А для поддержания жизни ему потребуются те самые эмоции, из которых оно состоит: ненависть, стремление к разрушению, горе, насилие.
"Стоит телу боли завладеть тобой, как ты начинаешь хотеть еще больше боли", - заключает Толле. "Ты хочешь причинять боль или страдать от боли. Ты становишься жертвой или преступником."
Вот так просто, люди, пережившие в детстве психотравму и подвергнувшиеся процессу диссоциации, порой, сами того не понимая, навешивают на себя искусственно созданные проблемы... частенько на них накатывает ничем не объяснимая депрессия, а внутри живет чувство неудовлетворенности. Эти люди не могут расслабиться, а, расслабляясь, испытывают острое чувство вины и ненужности. "Больное тело" требует все новых и новых эмоций. А потому частенько женщины подобного типа становятся жертвой "домашних тиранов" (тут, конечно, вспоминается Робин Норвуд "Женщины которые любят слишком сильно" и ее объяснения о причинах созависимости). Склонность к паническим атакам, преувеличению проблем, мнительность - все это верные спутники произошедшего когда - то процесса диссоциации.
(продолжение следует)
Автор Соколова Екатерина Алексеевна
преподаватель, писатель
Не пропустите продолжение Часть 2 Часть 3
Не забывайте подписываться на наш канал Дзен и репостить публикацию в соцсетях.
Больше информации о токсичных отношениях, в инстаграм Евгении Богдановой практикующего психолога, основателя проекта "Токсичные родители💔 "
И лайкнуть не забудьте :)