Зачем нам литература? Кто такие графоманы? Почему российская литературоцентричность — миф? Об этом и многом другом мы говорим с одним из самых ярких представителей позднесоветского литературного андеграунда на Алтае — поэтом, прозаиком и редактором Игорем Деревянченко. Беседу вел Дмитрий Чернышков. Статья из газеты "Деловой Бийск" от 29 февраля 2012 года №9.
— Начнем с глобального вопроса: что такое поэзия? Кому и для чего она вообще нужна?
— В самом общем виде поэзия — это особым образом организованная речь, все остальное зависит от особенностей той или иной культуры: у нас в России, например, — это рифма и ритм. А уж если говорить о содержании, то здесь все субъективно: что поэтично для одного, то абсолютно непоэтично для другого. Чаще всего одновременно сосуществуют сразу несколько поэтических традиций, которые могут довольно критически относиться друг к другу… Будучи редактором, я старался предельно абстрагироваться от личных пристрастий и обращать внимание в основном на поэтическую технику авторов. Тогда, помнится, сильно бросилось в глаза, что все они проходят в своем развитии примерно одинаковые стадии, только одни делают это сравнительно быстро, другие же могут всю жизнь оставаться на какой‑нибудь из начальных. Их‑то обычно и принято называть графоманами. Хотя лично я не вижу в графомании ничего постыдного: все писатели — графоманы, но не все графоманы — писатели… Одно время я изучал молитвы и заговоры и обнаружил, что они построены по всем поэтическим законам и принципам. Здесь, мне кажется, и нужно искать ответ на вопрос, кому и зачем нужна поэзия: ритмически организованный текст имеет свойство каким‑то непостижимым образом воздействовать на состояние человеческой души. Религиозно-мистические учения рассматривают этот процесс в статике, практикуя повторение определенных молитв и мантр. Поэзия же, по‑моему, — особая форма динамической медитации. Трудно представить себе культуру, в которой бы поэзия напрочь отсутствовала: это как бы некий духовный „воздух“, которым мы все дышим, даже не замечая его.
— Можно ли научиться быть поэтом?
— Я полагаю, любой образованный человек, постаравшись, может научиться писать более-менее сносные тексты и даже стать членом какого‑нибудь союза писателей: умение излагать мысль — один из элементов общей культуры. Однако это отнюдь не гарантирует никому ни известности при жизни, ни загробной славы. В стихах великих поэтов есть что‑то непередаваемо завораживающее, и именно этому невозможно научиться — с этим, видимо, нужно родиться.
— С конца 1980‑х и практически все 1990‑е в Бийске была настоящая поэтическая „движуха“: прошел Всесоюзный фестиваль „Цветущий посох“, устраивался командный турнир бийских и барнаульских поэтов, возникла Ассоциация литераторов Бийска, городское литобъединение кипело энергией… Куда и почему все это делось в „нулевые“?
— Литературная жизнь неотделима от общественной: периоды социальной активности сменяются периодами застоя. Эти процессы проявляются в борьбе каждого нового поколения за свою культурную самоидентификацию. Каждые двадцать — тридцать лет в культуру приходят двадцатилетние „зубастые“, креативные молодые люди — носители зачатков нового культурного кода. Лет десять — пятнадцать они борются (тогда и возникает „движуха“), потом побеждают: не потому, что чем‑то лучше предшественников, а по естественным, демографическим причинам. Затем столько же лет пожинают лавры, что воспринимается новым молодым поколением как стагнация и застой. А потом все повторяется сначала. Такое вот получается „колесо сансары“… Я думаю, мы сегодня как раз стоим на пороге очередной смены культурного кода.
— Какие авторы больше всего повлияли на Ваше личное и творческое становление?
— Первое серьезное влияние оказала литература „серебряного века“, особенно символизм. Тогда это было открытие целого мира: оказалось, что поэзия может отвечать на самые потаенные запросы души, а не только обслуживать идеологию. Это произошло и со всеми знакомыми ровесниками, которые пишут сами или интересуются литературой. Если же говорить о дальнейших влияниях, то это латиноамериканская проза второй половины XX века (Хорхе Луис Борхес и Хулио Кортасар), поэзия Бродского, творчество Бориса Гребенщикова, философские и мистические учения Фридриха Ницше, Даниила Андреева, Карлоса Кастанеды. Из современных авторов мне наиболее импонирует творчество Виктора Пелевина.
— Что Вам интересно, а что нет в современной литературе?
— Я, наверное, уже в том возрасте, когда большинство людей начинает говорить: „Не понимаю я современную молодежь“. С прискорбием обнаруживаю это и в себе… На мой взгляд, современная литература вообще и поэзия в частности движутся в сторону упрощения. За двадцать лет выросло и сформировалось совершенно новое поколение, и мы, поколение перестройки, со всеми своими „тараканами“, кажемся им, должно быть, такими же безнадежно устаревшими, какими казались нам, двадцатилетним, „шестидесятники“. Но наверное, это вообще одна из фундаментальнейших особенностей культуры, — пожалуй, лучше всех об этом сказал Ф. Тютчев в стихотворении „Когда дряхлеющие силы нам начинают изменять…“. Если говорить о нашей провинциальной жизни, то все процессы, как всегда, приходят к нам с большим запозданием. И никакие информационные технологии здесь ничего не изменят, поскольку каждый конкретный человек использует их в соответствии со своим культурным уровнем. Но, несмотря на все мое критическое отношение к провинциальной поэзии, я считаю ее необходимой частью общего литературного процесса: в конце концов, именно пишущие и составляют основную массу читателей так называемой серьезной поэзии.
— Если Россия — действительно литературоцентричная страна, то почему сегодня „худлит“, в частности поэзия, неинтересен широкому читателю?
— Миф о „самой читающей стране“, на мой взгляд, слишком раздут: насколько помню, в своем классе я был единственным читателем классики, остальные читали то же, что и сейчас, — массовую литературу. Цены на нее на черном рынке достигали непредставимых сейчас размеров: обычный томик Дюма стоил половину месячной зарплаты! В библиотеках на подобные книги записывалась очередь, классику же было сравнительно легко найти, но читали ее немногие… К тому же в советское время была своеобразная мода на „культурность“: считалось престижным, чтобы полки в шкафах были заставлены подписными изданиями. Я слышал об одном деятеле, который даже нанизывал книги на металлический штырь — чтобы гости не „скоммуниздили“… А если серьезно, то, мне кажется, в России очень долго существовало такое политическое устройство, где художественная литература, по выражению Герцена, была единственной свободной трибуной для высказывания взглядов на общественную жизнь. Отсюда, возможно, и произросла эта самая литературоцентричность, которая поднимала писателя на уровень „нашего всего“ и „совести народной“ весь XIX и XX века. С другой стороны, в советское время писатели были разновидностью идеологических работников, и это давало им приличные привилегии. В 90‑е их востребованность резко снизилась, а литература, как и во всем цивилизованном мире, разделилась на массовую и элитарную. И та и другая имеет своего потребителя. Но, в конце концов, прошло слишком мало времени, чтобы делать какие‑то далекоидущие выводы.
— Прошло ли время постмодерна? С чем Вы связываете будущее русской литературы?
— Литературные направления не умирают, а вырождаются в массовую культуру. Несколько лет назад, перечитывая Бальзака, я вдруг поймал себя на мысли, что его манера повествования очень сильно напоминает современный сериал. То, что сто пятьдесят лет назад было последним литературным открытием, стало сейчас обычной „тележвачкой“ для домохозяек. Так и постмодернизм в массовой культуре давно уже представлен множеством компьютерных игр. И вообще, мне кажется, его нельзя рассматривать как нечто единое: для себя я выделяю в нем две основные струи — стебно-пародийную, доводящую до абсурда идеологические и прочие клише (Сорокин), и „мифотворческую“, рождающую новые смыслы за счет совмещения различных культурных пластов (Пелевин). Мне хочется надеяться, что будущее останется за сложной, интеллектуальной литературой…
Наша справка:
Игорь Деревянченко родился 19 августа 1966 года в Бийске. Учился в Новосибирском и Алтайском техническом университетах. Один из отцов-основателей Ассоциации литераторов Бийска (1992). Редактор альманаха «Бийск» (1998‑2001). В середине 2000‑х — руководитель городской молодежной литературной студии. Финалист международной литературной премии имени Анатолия Маковского (2002). Автор многочисленных журнальных публикаций и книги стихов «Расплющенная Земля».