В предисловии к многотомному изданию произведений Б. Полевого «С верой в настоящего человека» Виталий Озеров писал: «... Так в годы нэпа он сумел пробраться в логово уголовников, загримировавшись под якобы приехавшего из Москвы «медвежатника». То, что он узнал, проведя двадцать дней в подвалах так называемого куровского шалмана, доподлинно изложил в своей первой книге «Мемуары вшивого человека». В ней — и нравы шалмана, и зарисовки портретов его главарей, завсегдатаев, и сведения об их связях с нэпманскими кругами...» Вот как об этом вспоминал сам автор мемуаров: Вернувшись в редакцию, так сказать, после гостевания в Москве у тети Мани, похудевшим, с нервно подергивающимся глазом, с еще не сошедшим синяком, я сразу же начал писать очерки, которые, по предложению нашего редактора, должны были «вывернуть наизнанку» и взорвать изнутри «наш тверской блатной мир». Но перед этим меня попросили написать подробную докладную записку и сдать отчет об израсходовании меченых червонцев... В редак
В предисловии к многотомному изданию произведений Б. Полевого «С верой в настоящего человека» Виталий Озеров писал: «... Так в годы нэпа он сумел пробраться в логово уголовников, загримировавшись под якобы приехавшего из Москвы «медвежатника». То, что он узнал, проведя двадцать дней в подвалах так называемого куровского шалмана, доподлинно изложил в своей первой книге «Мемуары вшивого человека». В ней — и нравы шалмана, и зарисовки портретов его главарей, завсегдатаев, и сведения об их связях с нэпманскими кругами...»
Вот как об этом вспоминал сам автор мемуаров:
Вернувшись в редакцию, так сказать, после гостевания в Москве у тети Мани, похудевшим, с нервно подергивающимся глазом, с еще не сошедшим синяком, я сразу же начал писать очерки, которые, по предложению нашего редактора, должны были «вывернуть наизнанку» и взорвать изнутри «наш тверской блатной мир». Но перед этим меня попросили написать подробную докладную записку и сдать отчет об израсходовании меченых червонцев...
В редакции о моих похождениях уже знали. Первые очерки прочли. Хвалили. И только Максим Зубастый, который, как большинство юмористов, в жизни был человек унылый, скептический, опустив губу, мрачно предрек: «Не пойдут».
И очерки действительно не пошли. С точки зрения газеты был проделан напрасный труд. Зато мой поход дал весьма активный административный эффект. Возникло уголовное дело взяточников, державших контакт с преступным миром. Был шумный процесс, но процесс тот освещал уже не я, а наш признанный король репортеров Лев Хват.
И все-таки мой труд, как замысловато выразился редактор‚ «пропал не даром». Он, так сказать, золотя пилюлю, убедил меня облечь этот не пошедший в газете материал в литературную форму. Мои друзья из ТАППа, что расшифровывалось как Тверская ассоциация пролетарских писателей, в коей я уже состоял, назвали это повестью. У повести было замысловатое название «Мемуары вшивого человека». Она была издана, а руководитель ТАППа Александр Ярцев, талантливый поэт крестьянского толка, работавший у нас заместителем редактора, рыжий, лохматый, добродушный человек, с лицом, пестрым от никогда не сходивших с него веснушек, предпослал ей доброе, наверно, слишком доброе предисловие.
«Самые памятные». С. 48-49.
Итак, отправляемся в прошлое по страницам газеты «Тверская правда» за 1927 год и прочитаем отзывы коллег-журналистов на первую книгу Б. Полевого.
А. Ярцев
«Мемуары вшивого человека» писались автором после того, как он три дня, переодетый и загримированный под обитателя шалманов, пробыл в них, прикрываясь кличкой одного «знаменитого», но малоизвестного в Твери налётчика.
Очерки переделывались автором несколько раз, главным образом, в соответствии с указаниями работников, ведущих борьбу с преступностью. Нет ничего в очерках, что было бы выдумано, надумано.
Желание автора непременно дать «Блатной» быт, как он есть, отразилось на языке очерков. «Блатная музыка» — «блатной» язык слишком пестрит и затрудняет чтение. Но, за этим исключением, язык очерков сочен, меток, богат образами; автор не скупится на них и умело пользуется ими.
Содержание очерков открывает нам мир, которого мы совершенно не знаем. Этот мир отталкивает нас от себя, некоторых же отрывает себе. Но что там что же дальше — это от нас скрыто. И описание такого вот таящегося, скрывающегося от лишнего глаза мира само по себе представляет интерес.
Но как описать? Можно увлечься романтикой «блатной» жизни. Можно так подать материал, что «блат» покажется читателю делом заманчивым и оправданным.
Или же показать добросовестно, что же скрыто в этом преступном мире; одновременно показать корни распустившихся в нём репейников и лопухов. Насчет «корней» у автора не особо, но показ добросовестный.
Новизна темы, живой и художественный показ действительности, образный, сочный язык, — все говорит за то, что «мемуары вшивого человека» найдут читателя. Пара слов о самом авторе и его методе собирания материала.
Борис Полевой (настоящ. его фамилия —Кампов) — литературный сотрудник газеты. Он работает преимущественно над бытовыми очерками. Пишет лишь о том, что сам увидит, «понюхает», как он выражается.
Одно время в газете печатались его очерки о деревне. Материал для них Полевой доставал, явившись в батраки к одному крестьянину. С той же целью он был рабочим на Пролетарской фабрике и на кожзаводе в Твери.
У него, таким образом, накопилось очень много материала, разбросанного по газетным очеркам и оставленного про запас, неиспользованного. Материал этот растет и вводит автора в заботу.
И. Кац-Каган
Первая книжка молодого тверского писателя Бориса Полевого. Борис Полевой — газетный работник—очеркист. Много у него набросков, зарисовок с натуры, изложенных в полубеллетристической форме.
«Мемуары вшивого человека»— это первый шаг начинающего писателя писателя на пути к чистой беллетристике. «Мемуары»—это еще не роман и не повесть. Это сырой материал, который для более опытного и более «экономного» писателя мог бы послужить основой для целого романа или для большой повести. Но вся беда молодых писателей в том, что им не жалко материала, что они не умеют его использовать полностью. Поэтому весь богатый запас наблюдений Полевого из подпольного мира ворья и бродяг уложился в 60 страничек. А жаль—какой-нибудь американский писатель на эту же тему написал бы несколько больших и, может быть, интересных романов.
Экскурсию в область шалманов делает русская литература впервые. Полевой, загримированный под налетчика, трое суток жил в шалманах Твери. Это дало ему подлинное знакомство с той жизнью, которую он затем описал.
Поэтому шалманы и их обитатели встают у нас, как живые. Они не пропущены через призму автора, не прикрашены и не очернены. Так, как они есть, так и описаны и самый блатной мир и его люди. Наброски Полевого—сама жизнь.
Но, быть-может, мало было показать только жизнь. Быть-может, нужно было ее проанализировать, выявить, так сказать, корни ее, подвести социальный фундамент, сказать как и почему. Но еще слишком молод сам автор, слишком невелик его житейский опыт, и потому трудно ему еще делать выводы и обобщения.
Да, «Мемуары» читать интересно. Небольшую книжку проглатываешь за один присест. Если Полевой еще не умеет владеть материалом, то словом он научился владеть. Слово у автора богатое, сочное. Полевой за словом в карман не лезет. Язык его богат образами, свежими и не затрепанными. Даже можно сказать, что образов и блатной музыки (воровской язык) слишком много в очерках. Это иногда мешает читать.
В «Мемуарах» есть все, что могло бы послужить для большой сюжетной вещи. Есть люди живые, хорошо и четко сделанные. Есть нити их жизни, переплетающиеся между собой. Однако, автор не «досидел» большой вещи, а сделал только очерки. В «Мемуарах» нет движения, в «Мемуарах» нет сюжета. Это очерки. Несмотря на это, следишь со вниманием за страницами книги. Правдив Куклим—бродяга, стрелок, а затем и вор. Правдив этот «вшивый человек», который решил записать свою мутную хмельную жизнь. А рядом с ним Федька—вор, ухарский, удалой и смелый налетчик, живой Ванька с дырочкой, острословный домушник и женщины—Настя и Соня и все остальные,—все они подлинные люди, такие, какие есть.
Полевой не прикрасил своих героев, но и не отнял у них того, что им принадлежит по праву — быть людьми. Поэтому читатель не может не сочувствовать жалкой судьбе всех этих несчастных, не жалеть их, как и надо жалеть тех, кто вычеркнул из трудовой нормальной жизни, вычеркнул в силу тех сложившихся обстоятельств, которые не всегда зависят от человека. И чувствуешь, что и Куклим, и Федька, и Ванька с дырочкой,—все они хотели бы стать нормальными людьми, хотели бы, несмотря на то, что иной раз с бахвальством осуждали все нешалманное и хвалились тем, что они не как все «обыватели».
Читателю жаль, вместе с Куклимом, застреленного Федьку Колчака. Жаль становится этого громщика, на совести которого не одно убийство. Жаль его потому, что и он человек, и, быть-может, не плохой человек, потому что и он, как и Куклим, как и все другие, мог бы занять свое место в трудовом мире.
Не осуждать и не оправдывать шалман собирался молодой писатель, только показать его, как он есть, он хотел. И показал правдиво. Читатель же сам в силу своей правдивости сделал тот вывод, который нужно было бы сделать,—и в шалмане не звери, а люди. И шалман победим и люди способны исправиться. Нужна работа.
«Мемуары вшивого человека» стоит прочитать. На многие нужные мысли способна натолкнуть эта книжка.
Ее недорогая цена делает ее доступной, широкой читательской массе. В любом книжном магазине в Твери можно найти «Мемуары».
Первый более или менее большой литературный труд Полевого можно считать удавшимся. Его первая книжка не пройдет незаметной. Пожелаем же нашему молодому тверяку, чтобы его первая книжка не была последней. У Полевого есть все задатки для того, чтобы при серьезной и большой работе над собой из него вышел подлинный писатель—художник слова.
В заключение отмечу, что обнаружить газетную публикацию по уголовному делу взяточников, автору статьи не удалось. Также из всей небольшой книги в «Пролетарской правде» нашлась всего лишь одна глава «Побег». Книга «Мемуары вшивого человека» не сохранились ни в одной из тверских библиотек. И последнее — в тексте мемуаров не раскрыта связь преступного мира с коррумпированной администрацией города.
