Комментируя мою статью Почему они «разучились»? многие читатели Дзена уверяли меня, что в кризисе античности виноваты христиане. Якобы, зловредная секта сначала подорвала духовные основы античной цивилизации, а потом уничтожила и ее материальную культуру.
Это очень примитивный и неисторичный подход. К тому же, весьма несправедливый, не только по отношению к христианам, но и к самой античности. Он отказывает античной культуре в эволюции и изменчивости, не желает видеть ее живой и развивающейся. Как будто античность была мертвой глыбой белоснежного мрамора, и не знала ни свежего утра архаики, ни полнокровного расцвета классики, ни утомления и пресыщенности перезрелыми красотами эллинизма. Умереть не может только то, что мертво, а античность была живой. И, естественным образом, клонилась к закату, начиная с эпохи эллинизма.
Примерно ко II-I векам до н.э. закончилось время полисных демократий. Они пали под напором глобальных империй, региональных монархий и карликовых деспотий. Традиционные языческие культы растворялись один за другим в пестром религиозном синкретизме. Торговые и культурные связи сделали мир большим, раздвинув его границы для каждого свободного человека от пределов полиса или сельской общины до всей ойкумены. Это было время беспримерного расцвета цивилизации, время всяческого изобилия, научных прозрений, изощренного совершенства изобразительного искусства и архитектуры. Но тогда же, подспудно, начинали набирать силу ростки духовного кризиса. Человек, лишившийся опоры в общине или полисе, утративший непосредственную искреннюю веру в отеческих богов, почувствовал себя маленьким, беззащитным и одиноким посреди хаоса враждебного и непознаваемого мира. Этот «ужас эллинизма», кстати, нашел очень яркое отражение в искусстве, о чем можно почитать здесь.
Духовный кризис античности стал явным ко II веку нашей эры. Ни глад, ни мор, ни нашествия варваров еще не коснулись того цветущего и благоустроенного мира, в котором совершает свое путешествие в Фессалию Луций — главный герой «Золотого осла». Но по углам уже сгущаются мрачные тени и безотчетная тревога витает в воздухе. Никто не вспоминает о богах, но едва ли не все спутники и сотрапезники Луция пугают друг друга рассказами о ведьмах, оживших мертвецах, жестоких преступлениях. Самого Луция влекут две страсти — сластолюбие и жгучий интерес к искусству колдовства. Луций — измельчавшая душа обветшавшего мира, с похотью место любви, с суетным любопытством вместо стремления к истине. Он фаталист, считающий человека беспомощной игрушкой судьбы в океане неизбывного хаоса:
... ничего не считаю невозможным, и, по-моему, все, что решено судьбою, со смертными и совершается. И со мною ведь, и с тобою, и со всяким часто случаются странные и почти невероятные вещи, которым никто не поверит, если рассказать их не испытавшему
Низкие страсти и влечение к нечистым тайнам доводят Луция до беды: он превращен в бессловесное животное и ввергнут в череду несчастий и превратностей злой судьбы. При этом Луций не только переживает ряд опасных, порой угрожающих самой его жизни, приключений, но и становится свидетелем гнуснейших человеческих пороков и падения нравов, буквально на каждом шагу, на каждом повороте сюжета. Кажется, весь мир, при внешнем благополучии, наполнен похотью, алчность, вероломством и жестокостью.
Богиня Исида, явившись бедному Луцию то ли во сне, то ли наяву, не только избавляет его от жалкой ослиной участи, но и указывает путь к истине, к нравственному очищению. И блудливый римлянин принимает обет целомудрия, жертвует всем своим состоянием ради возможности приобщиться к священным тайнам, наконец, постится, чтобы приступить к посвящению очистившимся и духовно и телесно.
Проще говоря, путь к истине лежит через аскезу, по мнению Апулея, который сам был жрецом Исиды и в форме фантастического романа рассказал о собственных духовных поисках.
Нетрудно заметить, что Исида Апулея, требующая от своих приверженцев целомудрия и постов, это не богиня древних мифов, совокуплявшаяся с трупом своего мужа-брата Осириса. Характер этого нового культа ближе к аскетическим требованиям христианства, чем к оргаистическим обрядам древнего язычества. Древние культы искали надежду на бессмертие в вечном обновлении плодоносящих сил природы. Бог ячменного зерна Осирис умирал в назначенный срок, но Исида зачинала новую жизнь от мертвого семени и вновь рождала его в образе Гора. Обрести бессмертие можно было приобщившись к вечному круговороту жизни и смерти, и последователи культов плодородия безудержно совокуплялись на религиозных праздниках, чтобы победить смерть через акт соития и зачинание новой жизни.
Но духовный мир человека поздней античности слишком усложнился, чтобы удовлетвориться религией древних сельских общин. Его самосознание стало выраженно-индивидуальным, и он жаждал личного бессмертия, жаждал спасения души. Радости физической любви, изобилие ритуальных пиров — все то, чем ограждали себя от страха смерти его далекие предки — стали ему глубоко подозрительны. Теперь казалось, что плоть пленяет душу, обрекая ее на тлен вместе с телом, и потому ее нужно если не отвергнуть, то смирить, подчинить духу. Поздняя античность открыла для себя дуализм плоти и духа, материи и идеи, которого не знало древнее язычество. Мысль, обогащенная философией, слишком усложнилась, чтобы наивно верить в старых богов.
Насколько далеко теология поздней античности ушла от традиционных культов, можно убедиться, прочтя сочинения Плутарха, современника Апулея. В трактате «Об Осирисе и Исиде» он пишет:
Итак, Исида есть женское начало природы, и она вмещает в себя всякое порождение, почему Платон восхваляет ее как «кормилицу» и как «всеобъемлющую», а большинство — как «многоименную» из-за того, что она принимает всяческие виды и формы, изменяясь по воле разумного начала. Она имеет врожденную любовь к Первому и Самому могущественному, что тождественно добру, и жаждет его, и стремится к нему. А доли зла она избегает и не принимает; являясь для обоих почвой и материалом, она по собственному побуждению склоняется всегда к лучшему, дает ему из себя потомство, позволяет осеменять себя истечением и подобием, и радуется этому, и счастлива, что зачинает и наполняется творениями. В материи же творение является образом сущности, а возникающее — подобием сущего.
Очевидно, что Исида Платона и Апулея, это уже не древняя богиня плодородия. Но поздняя античность еще пыталась влить какое-то новое вино в старые мехи языческих культов. Получалось не очень, потому что образы старых богов были слишком нагружены утратившими актуальность или вовсе забытыми истинами, выродившимися, для того же Плутарха, в мрачные предрассудки. Не понимая древнего мифа во всей его полноте, он вынужден его «исправлять»:
Таково примерно главное содержание мифа, если опустить предосудительные истории, например, рассказ о растерзанном Горе и обезглавленной Исиде*. Когда такое говорят и так учат о природе вечной и бессмертной, в которой более всего познается божество, как будто воистину такое случалось и происходило, тогда, как говорит Эсхил, «надо плюнуть и очистить рот». Но об этом тебе нисколько не стоит напоминать. И сама ты негодуешь на тех, кто придерживается такого беззаконного и варварского учения о богах.
Ко II-III векам античный мир остро нуждался в новых образах для новых смыслов, в новых культах для новых нравственных потребностей. И то и другое он обрел в христианстве, которое не было для античной мысли чем-то внешним и чуждым. Своей изощренной догматикой христианство обязано скорее эллинской мысли, чем иудейскому племенному культу. И когда мы читаем у Плутараха следующее:
Итак, могущественная и божественная природа состоит из трех начал: сверхчувственного, материального и того, что происходит от них и что эллины именуют космосом. Платон обычно называет сверхчувственное идеей, образцом и отцом, а материальное — матерью и кормилицей, а также вместилищем и почвой рождения; то же, что происходит от обоих, — отпрыском и порождением.
мы понимаем, что эллинская мысль слишком поднаторела в диалектике, чтобы удовлетвориться «строгим» монотеизмом племенной религии иудеев. Античность располагала интеллектуальными и духовными силами для выхода из кризиса. И потому дыхание надежды слышно в словах Исиды, обращенных к Луцию:
Оставь плач и жалобы, гони прочь тоску — по моему промыслу уже занимается для тебя день спасения.
Но, чтобы шагнуть в этот новый день, человек должен был отряхнуть со своих ног прах старых богов.