Не представляю себе философию без рыцарей чести и человеческого достоинства. Всё остальное — слова. (с)
Сегодня мы поговорим о человеке, который всю жизнь бился с основными человеческими проблемами людей СССР: обезличенностью, бессознательностью и страхом. Одним словом со всем тем, что оставил в генофонде советского народа его земляк И.В. Сталин.
Мераб Мамардашвили, которого называют "Сократом XX века", родился 15 сентября 1930 года в Гори - там же, где появился на свет тиран библейского масштаба Иосиф Джугашвили, известный миру под фамилией Сталин. Оба - грузины, оба прожили большую часть жизни в России. Первый был пророком свободы, второй – вождём коммунистов. Мамардашвили развивал многие философские идеи такие как: рационализм, индивидуализм, антропология, экзистенциализм, естественно, историю философии, а также высказывался в пользу либерализма, который советский народ не может принять в правильной дозировке. Конечно, есть соблазн «пристегнуть» Мамардашвили к более чем явственному сегодня национал-либеральным западникам на пространстве бывшего СССР, дружащих против России. Но для тех, кто более-менее знаком с творчеством выдающегося философа Мераба Мамардашвили, очевидно, что его позиция всё-таки гораздо глубже и серьезнее популистских политических схем. На вопрос был ли Мамардашвили грузинским националистом он ответил сам: "Я истину ставлю выше моей родины" и "Если народ изберёт Гамсахурдия, я пойду против моего народа", он был ярым противником националиста и сталиниста Звиада Гамсахурдиа, считается, что сердечный приступ был спровоцирован травлей сторонников Гамсахурдиа. Мамардашвили скончался 25 ноября 1990 года в московском аэропорту «Внуково», возвращаясь на родину после трехмесячной поездки с лекциями по США. [1]
В 1949 году молодой парень Мераб Мамардашвили приезжает учиться на философский факультет МГУ. Его желание стать философом в стране где не было философии во время правления Сталина для него — это “вызов достоинства жизни перед лицом антижизни”. Ко времени поступления в университет относится начало дружбы Мераба Мамардашвили с Эрнстом Неизвестным, впоследствии знаменитым скульптором. Во время учёбы в университете его интересует человеческое сознание, а природа мышления — сквозная тема его философии.После окончания специалитета Мамардашвили поступил в аспирантуру и в 1961 году защитил кандидатскую диссертацию «К критике гегелевского учения о формах познания». Далее он идет по научной стезе: работает в научных журналах и читает лекции в главных московских ВУЗах. К тому времени относится прочтение им цикла романов М. Пруста «В поисках утраченного времени», сыгравшего значительную роль в его дальнейшем творчестве. Он имел служебные командировки в Италию, ФРГ, ГДР, на Кипр. [2]
Достаточно интересной страницей того времени в жизни молодого философа Мамардашвили относится встреча с уже популярным на тот момент философом Жан-Полем Сартром. Стоит понимать, что в середине 60-х прогрессивные, либеральные и левые европейцы смотрят на Советский Союз с интересом и надеждой, в том числе Сартр. И в 1966 году Жан-Поль Сартр приезжает с Симоной Де Бовуар в Советский Союз. В СССР их радушно принимают. В частности, Сартр появляется в редакции журнала «Вопросы философии». И кому же, как не тогда работавшему в редакции Мерабу Мамардашвили, свободно владевшему французским языком и прекрасно знавшему экзистенциалистских авторов, было вести с ним разговор и полемику? Впрочем, это была не первая встреча Сартра и Мамардашвили. Судя по всему, еще в 1963 г. они беседовали в редакции журнала «Проблемы мира и социализма» в Праге, где тогда работал и жил Мераб Константинович – по его собственным словам, «в золоченой клетке». В Москве встреча с Сартром была из ряда вон выходящим событием для тогдашней философской жизни – и не случайно рассказы о нем передавались из уст в уста. Если суммировать то, о чем (достаточно согласно) рассказывали очевидцы, получается вот что: между Мерабом Константиновичем и Жаном-Полем развернулась интереснейшая и весьма содержательная полемика (она переводилась на русский язык), и за ней с напряжением следили собравшиеся. Сартр был удивлен и впечатлен, ибо скорее всего не ожидал встретить в СССР таких знатоков западной литературы, в частности, литературы экзистенциалистской, и таких сильных, оригинальных мыслителей-оппонентов, как Мамардашвили. В споре, как считали очевидцы, сила и тонкость аргументов были скорее на стороне Мераба Константиновича. Во всяком случае, диалог велся, что называется, на равных. [3]
На самом деле Мамардашвили уже тогда опубликовывал интересные критические мысли по поводу экзистенциализма и не имел ни каких иллюзий по поводу “прогрессивного” советского союза тем самым загнав Сартра в не самую удобную позицию.
Популярность фигуры Мамардашвили во многом объясняется тем, что он обладал редким даром придавать совершенно абстрактным философским проблемам и понятиям непосредственный жизненный смысл и умел показывать, что философия на самом деле касается всех и каждого. В этой способности говорить о философии одновременно и глубоко, и доступно он совпадал со своим современником и философским антиподом Э.В. Ильенковым. Как сказал последний, «подлинная популярность – союзница строгой научности». В полной мере эти слова относятся и к М.К. Мамардашвили.
Как пример рассмотрим его объяснение религиозности культа личности Сталина:
Я уже не говорю о слишком тесном сплетении русской православной церкви с государством, приведшим к тому, что потом за грехи государства расплачивалась и церковь; она была сплетена с ним, и это позволило неистраченную религиозную энергию, всегда существующую у людей, переключить на другие формально нерелигиозные объекты. Например, на моего земляка Сталина. Совсем, казалось бы, дьявольский предмет, но тем не менее культ его являлся частично (есть и другие причины) результатом именно переключения на него нереализованных специфически религиозных энергий российского населения. В этом смысле российское население как бы превратило Сталина не столько в грузинский феномен, принадлежащий грузинской культуре, сколько в феномен русской культуры и русской истории. (с)
В 1970 году в Тбилиси Мамардашвили защитил докторскую диссертацию «Формы и содержание мышления», через два года ему присвоили звание профессора.
Уже тогда Мамардашвили предупреждал: "Мы живём фантомами и идолами. Это идолократия! Если мы будем собирать новое мышление из старых представлений, тогда с точностью копии повторим все структуры тоталитарной системы, и слепые вновь поведут зрячих, сгорбленных в знак всеобщего и полного повиновения. Необходимо, чтобы кто-то каждый день говорил своему народу: "Захотел вождя? Осторожно. Знай, что это рабство".
Так что нельзя согласиться с мнением Андрея Парамонова, что Мамардашвили «остался вне идеологий и не дал ими себя пленить». Мамардашвили был не только политическим философом, но философом в значительной степени политизированным. Да, он постоянно оговаривал, что он лишь шпион, наблюдатель, что философ никогда не должен непосредственно заниматься политикой или «идти на баррикады». Но как философ-западник, продолживший чаадаевскую традицию, он в своём философствовании занял весьма чёткую позицию по шкале хорошо/плохо в отношении определённых современных ему исторических проблем и социально-политических вопросов.
В 1980 году М. К. Мамардашвили переехал в Грузию в Тбилиси по приглашению директора Института философии АН Грузинской ССР академика Нико Чавчавадзе, работал в этом институте в должности главного научного сотрудника (до 1990 года) и читал лекции и спецкурсы, в том числе о Декарте, Канте, Прусте и феноменологии, в Тбилисском государственном университете, в Союзе аспирантов Грузии, в Театральном институте. Также был научным сотрудником в Институте общей и педагогической психологии. Проводил семинары в Тбилиси, Боржоми и других городах Грузии. Друзья, встречи, беседы — всё это было, как правило, в узком, почти домашнем кругу. Но уже тогда Мамардашвили был философом с мировым именем.
Идею индивидуализма и независимости человека философ называл возрожденческой. Он был одним из немногих в советской империи, кого можно было бы назвать "современным мыслителем" в европейском, западном смысле. Мамардашвили видел такое мышление в прозе трех великих XX века – Джойса, Кафки и Пруста. По свидетельству близкого друга Мераба, живущего в Лондоне профессора Александра Пятигорского, Пруст был ближе ему как "южанин южанину".[4]
В последние годы жизни Мераб внимательно следил за происходившим на его родине и на всём постсоветском пространстве. Он успел нас предупредить: "Из любого экономического и финансового кризиса находится выход. Антропологический кризис означает катастрофу".
Если сформулировать это предельно кратко: он был свободный человек, и его философия была философией свободы; но жить ему пришлось в такой стране и в такое время, где и когда свобода была утеснена и оттеснена, подавлена и унижена. Сама эпоха и сами социальные условия ставили незаурядного мыслителя перед вызовом: утвердить, развить, защитить философию свободы, причем не на уровне призывов, лозунгов, а на уровне обстоятельного теоретического анализа. Одновременно он стремился сформировать, развить и сохранить себя в качестве самостоятельной, свободно мыслящей личности. Декартовское cogito преобразовывалось в формулу: я мыслю, следовательно, я свободен; или – я свободен, следовательно, я могу, я должен самостоятельно мыслить. [5]
Многие люди готовы вечно страдать (как «несчастный»), чтобы не страдать один раз (как «мужественный», т.е. «решительный»)(с)