Всем утра доброго, дня хорошего, вечера уютного, ночи покойной, всяческая гамарджоба, некоторым – salut «со значением», или как вам угодно!
Эти заметки были написаны АвторомЪ пять лет назад. Что-то подсказывает – ситуация в наших больницах едва ли улучшилась, наоборот – в связи с последними событиями – стало ещё страшнее. Тем не менее, описываемые ниже впечатления показались мне достаточно актуальными. Боже вас упаси, дорогой читатель, оказаться ТАМ: ни с моим диагнозом, ни – тем более – с понятно-чем. И – низкий поклон всем медикам! Только сейчас государственные мужи поняли – насколько важны люди этой профессии, и сколько времени их держали на нищенских зарплатах. Лучше, конечно, поздно, чем никогда. Надеюсь, когда этот беспросвет закончится - средства на медицину в бюджете будут составлять существенную его часть.
Все мы относимся к слову «больница» примерно одинаково: есть такое учреждение, в нём люди лечатся, «со мной-то этого точно никогда не произойдет» и т.д. Примерно так же самонадеянно полагал и везучий (как правило) АвторЪ этих заметок . Тем более, что больница эта была ему очень хорошо известна: в ней упокоились отец и родная тётя, теоретически должна была и мать, но с поздней стадией рака никакие районные больницы уже гарантированно к себе никого не примут… Итак, перелом двух ребер, веселенький двухлитровый пневмоторакс, подозрения на ушиб легких и травму селезенки – таким красавчиком АвторЪ был привезен в свою «родовую усыпальницу» в состоянии, весьма близком, скорее, к переходному с одного света в иной. В памяти остались перепуганное лицо жены, невозможность перемещаться со стула на кушетку и наоборот, расплывчатые лица докторов и сестер и… После – «гонки» на каталке по коридорам, скоротечный консилиум во главе с седоусым, внушающим чрезвычайнейшее к себе уважение доктором, внешне чертовски напоминающим генерала Руцкого, разъяснения симпатичных его, более молодых коллег насчет того, что со мною будут делать: сперва – дренаж легких под местным наркозом, после – под общим – лапароскопия селезенки, которую, возможно, придется удалить, затем… Да-да… Вроде, не больно… «Десять... девять... восемь... семь...»
1. Реанимация
Давайте знакомиться. Я – «кадавр». Так именуют меня и еще четырех обитателей отделения реанимации местные колдуны. Это – молодой, лет 25 – парнишка, по-моему, отменно знающий свое дело, но ведущий себя по отношению к обездвиженным своим пациентам наподобие филантропа-аристократа, вынужденного якшаться с дурно пахнущим плебсом. Примерно таковы же чистенькие хорошенькие девочки-сестрички лет и вовсе «до 20-ти». Я здесь – единственный «в своем уме» и выведенный из-под наркоза. Остальные четверо – полусумасшедшая бабуля, периодически требующая «дать ей ножницы», и трое вовсе коматозных тела неизвестного пола. Я – совершенно голый, из трахеи, носа и рта у меня торчат трубки, дышать абсолютно невозможно, начинаешь нервничать – немедленно задыхаешься… Из бока меж ребер у меня – тоже трубка с бутылкой на конце. Добавьте к этому мою естественно повышенную после операции температуру, тоненькую простынку и – по ощущениям – градусов 18 максимум в палате… Сам себе больше всего напоминаю "голову профессора Доуэля": минимум самостоятельности и максимум самоунижения. Кажется, сейчас этот гардемарин-реаниматолог рявкнет мне "Апельсин!" и у меня через фистулы пойдет желудочный сок. Я – очень мерзну, голова после наркоза абсолютно дурная и всё никак не дождусь, когда меня заберут отсюда «к людям». Из всего перечня возможных телодвижений я могу только хлопать глазами и сучить ногами в попытке согреть их. Не уверен, что вращение глазенапами и попытки кадавра «быть вежливым» вызывают у реаниматоров встречные симпатии: скорее всего, они привыкли к более аморфным клиентам, к тому же в их поведенческой модели отчетливо прочитывается увлеченность Доктором Хаусом и его придурковатым коллегой Быковым. Это - возрастное, хотя чуть больше человечности к их вполне профессиональным навыкам я бы, собственно, добавил. Меня они называют за глаза «мальчиком», хотя я старше местного «доктора Быкова» вдвое. В ожидании перевода «в палаты» проходит часов шесть, возможно – больше: просто «наверху» нет мест, да… Кадавра элементарно некуда переводить. Вот вдруг у меня вынимают трубки из трахеи и рта, я могу дышать самостоятельно. Байда из носа так и остается торчать наподобие «связи с космосом». Шняга из ребер с бутылкой на конце – тоже, её надо наполнить. Меня наконец-то забирают. Adios, реанимация!..
2. Зомби
То, что у слов «больница» и «боль» - общий корень, в отделении хирургии понимаешь сразу. Потому что – за редким исключением – что называется «сам такой». И чувство сострадания к ближнему своему – здесь не пустой звук. И при виде полуголого мужчины, бредущего по коридору с выражением тупого упрямства на перекошенном от мук лице, с бутылкой, наполненной собственной кровью, через шланг, берущий начало где-то из его ребер, никто не удивляется. И на крики соседа по палате кто может – встают с кроватей и идут к сестре за помощью. И ковыляющая в полутемном ночном коридоре фигура престранных очертаний – тоже никого не пугает. О последнем, кстати, отдельно: уж больно вкусная темка…
Так как уже описанный выше персонаж с дренажом меж ребер и бутылкой, наполняемой «не надоенными» до конца во время операции выделениями из легких, - АвторЪ, то можно понять, что «просто лежать и болеть» было невозможно физически. К тому же от врачей поступило задание «вертеться активнее», чтобы выжать из легких, по их подсчетам, «граммов двести» оставшейся там жидкости… Легко сказать, учитывая два сломанных ребра, адскую жгучую боль в дырке, соединяющую дренаж с довольно весомой, кстати, стеклянной бутыленцией, находящейся в постоянном положении «на весу», и общее состояние человека, попавшего под атаку парочки мамонтов! Кстати, на заметку авторам дешевых романов и телевизионных боевиков с персонажами, у которых сломано в боях за справедливость ребро, а они продолжают носиться туда-сюда и с очаровательной гримаской на мужественных небритых лицах мочить злодеев. Это – невозможно!! Боль такая, что – прежде, чем встать с кровати, - с полчаса собираешь себя по частям, заведомо зная – через что придётся пройти.
Потому-то вылазка в туалет или покурить (что в отделении – одно и то же!), скажем, в час или три ночи – дело совершенно естественное: просто от невозможности лежать, боль «просит» развлечь её, чем-то занять. Можно хотя бы выйти в коридор и посидеть там на сквознячке. И вот тут-то АвторЪ заметил то невероятное сходство, каким исполнены здешние обитатели и… пардон, зомби. Нет, представьте! Сидите вы в коридоре, лелеете собственную боль, вдруг из двери справа (сзади, слева, перед вами) появляется самый отъявленный зомбак. Он одет в лохмотья, тело его едва прикрыто, он еле ковыляет, иной раз – даже вприсядочку, нелепо размахивая во все стороны руками, и на искаженном гримасою страданий лице его – более никаких эмоций. Он даже не видит тебя! И знаете, почему? Потому что вы – такой же зомби! Иной раз в коридоре зомби встречаются… Но никогда не переговариваются между собой: мол, как дела? Да сегодня что-то не очень… Ладно, передавай привет Петровичу! Во-первых, зомби не разговаривают, только рычат и хрипят. А во-вторых, по ночам выходят только самые безнадежные страдальцы, а им, понятно, не до бесед! Поначалу Автору очень хотелось расхохотаться при виде таких персонажей, приходилось даже таить улыбку и прятать глаза долу – дескать, я – зомби, я – зомби… Потом – намучился до такой степени, что и эта реакция организма разжижить боль естественной инъекцией юмора куда-то испарилась. Но сходство ночных «колобродов» и живых мертвецов – и правда налицо!
Любопытно, кстати, видеть этих же зомби днем. День – спаситель! Днем – не так страшно и не так больно. А потому днем зомбаки превращаются просто в страдающих людей, и даже не без чувства самоиронии над собственным положением. Примечателен следующий диалог (услышан через открытую дверь в коридор):
Она (вероятнее всего, нянечка) – по-доброму так: - Ну что, ходок, памперсы-то одел?
Он (низким рычащим голосом непроспавшегося Шерхана): - Снял. Детство кончилось!..
Живуч, ох, живуч и стоек русский человек!
3. Неблагородная нищета
Вся больница – символ нашего странного, псевдоблагополучного времени. Нас уверяют, что зарплаты медперсонала неуклонно растут, а нянечка сообщает мне, что «со следующего месяца она станет получать меньше»: ей об этом уже сказали. Из трех лифтов в корпусе работает только один, и, разумеется, он предназначен только для транспортировки грузов и неходячих больных. Остальные – пардон! Больных класть попросту некуда: в ожидании койко-мест они лежат в коридорах и холлах на сквозняке на чем попало. Одного юношу с подозрением на язву кладут на старый кожаный диван, явно неподходящий ему по росту; причем, диван он помогает переносить в палату сам (!!!) Мебель в отделении такая, что не на каждой помойке встретишь. Туалет… О, это отдельная история! В мужском – два унитаза в кабинках. Ни одна не закрывается – это ладно! На одном нет стульчака, а на полу под ним – вечная лужа непонятно чего. На втором - стульчак есть, но стена за унитазом – сплошной застывшая шуба из ржавчины и влаги. Как только кто-то на верхнем этаже спускает воду – стена немедленно брызгается тебе в спину. Чтоб не засиживался.
Кровати… Скажу честно: за неделю пребывания в больнице спал я суммарно, наверное, не более 10-12 часов. Подушка весом килограммов в 30, поправить её - особенно в моём положении - невозможно физически, матрац, сделанный, кажется из сбившегося в кучу ото времени то ли асфальта, то ли битума… Спать на этом человеку со сломанными ребрами и тремя дырками в теле не то, чтобы тяжко – нереально! Забываться на часок-полтора доводилось лишь когда температура скакала за 38 градусов. Всё остальное время я либо ворочался на этой конструкции для айрон мэнов, либо (см. главу «Зомби») искал по отделению место, где было бы хоть немного полегче – сидя, полусидя, стоя и т.д. Так что понятие «пытка бессонницей» теперь знаю не понаслышке.
Вся эта вакханалия, впрочем, с лихвой компенсируется профессионализмом и, я бы смело так заявил, подвижничеством персонала. За редким исключением (пара-тройка лиц младшего состава) все – исключительно участливы, заботливы, корректны и четко знают, что делают. Кажется, всем нам повезло (что мы именно здесь!) - ходят слухи об ужасах, творящихся в больнице с соседним номером: оттуда люди сбегают едва не под капельницами. Медикаментов – почти никаких, в основном для страдальцев только «ношпа» и жаропонижающее, но и за то – спасибо, контингент тут «без претензий». Спустя пять лет эта неделя вспоминается как настоящий мужской «опыт» (в жизни всё надо испытать), но уважение к персоналу больницы до сих пор проходит в памяти красной нитью. Искренне надеюсь, что все, вернувшие Автора к жизни, здравствуют до сих пор!
С признательностью за прочтение, здоровья всем, искренне Ваш – Русскiй РезонёрЪ