Притча о выживании "Я", или Откуда берутся лангольеры
Что такое «Я» - этим вопросом человек задается испокон веку. Богословы, философы, естествоиспытатели, - все пытались ответить на него, - кто во что горазд. С чем только в человеческой истории не отождествлялось Я: и с душой, и со святым духом, и с мировым космосом, и с мышлением, и с сознанием, и с мозгом, в конце концов.
Картезианство запустило, так сказать, в народ - «я мыслю – следовательно, существую», и народу понравилось, но игра в опредмечивание человеческого Я - до сих пор такая же сладкая.
Так, а че по Фрейду? Ну он, понятное дело, не прям всё сам придумал. Прочитать Шопенгауэра и ничего не узнать о том, что Фрейд назовет бессознательным, - это очень постараться надо. Да и Софокл с Овидием уже в своё время, кажется, немало об этом знали. А сколько еще умных дядек и несколько умных тётек было в истории промеж Софокла и Шопенгауэра!
Но как отец психоанализа умудрялся отслеживать новинки и прочитывать такое количество сложнейшей литературы без интернета и читалки на 8 гигов - остается только фантазировать! «Одно раннее воспоминание Леонардо да Винчи» он опубликовал в 1910, и там есть ссылки на великолепный исторический роман Мережковского «Воскресшие боги. Леонардо да Винчи», опубликованный отдельным изданием на русском языке только в 1901 году. Фрейд прочитал его 120 лет назад, а в России не прочитали до сих пор.
Как и Фрейда, в общем.
Так вот, психическая инстанция «Я» появляется в трудах Ф. в 20х. До этого были: Сознание, Предсознание и Бессознательное (первая топика). Вторая топика масштабирует первую и вводит уже знакомые нам Я, Сверх-Я и Оно; у святотатствующих американцев – Эго, Супер-Эго и Ид. Еще в американских переводах часто встречается слово «инстинкт», за употребление которого правоверный аналитик после смерти попадает в ад, где будет в бесконечности колеса сансары под одноименную песню Басты раскуривать благовония для женских йога-практик в костюме Ганеши.
В общем, никаких иснтинктов в психоанализе и у человека нет, есть влечения – и разница - принципиальна, но об этом как-нибудь потом.
Так вот, Я (психическая инстанция).
Если все упростить, то Я следует принципу реальности и учитывает особенности внешнего мира, его свойства и ограничения. Я пытается совладать с натиском влечений Оно, беспринципность которого основана лишь на одном принципе – стремлении к безграничному удовольствию. У Фрейда там много чего еще: про стремление Я к самосохранению в противодействии сексуальным влечениям, потом про Эрос и гомеостаз влечения смерти и влечения жизни, но я больше люблю эту историю у кляйнианцев.
Более масштабно, и, на мой вкус – понятно, формирование «Я» описано в теории объектных отношений. Согласно этой теории отношения младенца с грудью (они и есть объектные: грудь – первичный объект), начинаются с рождения. И именно они в основном формируют «Я».
А у Фрейда – наоборот, сначала по частям собирается «Я» (первичный нарцизм – это именно сборка «Я», а не младенческое себялюбие), а потом уже начинаются объектные отношения. И объекты там уже целиковые: целое Я, целые мать, отец, брат, сестра и т.д.
Так что я снова иду в гости к Кляйн и ее возлюбленным младенцам.
Итак, уже знакомый нам 3-месячный младенец. Вся его жизнь пока сводится к двум вещам: стремлению к удовольствию и попыткам избежать неудовольствие. И пока что у него «на троечку» и то, и другое.
Всё удовольствие сводится к сосанию материнской груди, а всё неудовольствие – к ее отсутствию. Всё, чем он располагает, чтобы получить грудь и избавиться от всего неприятного: холода, перевозбуждения, страха, боли и пр., - это крик. Младенец кричит – мать приходит. И даже не вся мать, а только её грудь. Грудь - не как представление или мысль, а просто как некое диффузное ощущение удовлетворения. Если хотите – благодати. Незримой – поскольку глазенки, как и всё остальное, - еще в опции «настройка»; непостижимой и всемогущественной…
Но бывает так, что женщина, к которой эта божественная грудь крепится – не может явиться на крик сию секунду. И тогда, как мы помним, болезненное ощущение голода – такая огромная лагнольера с зубищами – грозится изничтожить бедолагу младенца. А Хорошая грудь всё никак не идет. Но младенцу еще совсем «нечем» думать, поэтому он не может помыслить отсутствие груди. Хорошая грудь реальна, потому что она ощущается телесно, как удовлетворение. Точно так же через телесные восприятия объективируется неудовлетворение - например, боль. Боль ощущается диффузно и становится реальным объектом как бы «вовне».
Младенец еще совсем ничего не знает про «подождать» и «потерпеть».
Отсутствие хорошей груди для младенца мгновенно превращается в присутствие плохой (неудовлетворяющей). И чем сильнее он голоден и восприимчив (фрустрирован) - тем сильнее он проецирует связанные с фрустрацией бессознательные фантазии в плохую грудь, как в контейнер. Чем сильнее телесное неудовольствие, тем более невыносимы бессознательные фантазии младенца об атакующей его прямо сейчас плохой, ужасной, пожирающей, смертоносной груди. Он ненавидит ее, он проецирует в нее всю свою жадность, страх преследования и внезапной смерти, а, заодно – фекалии с мочой, которые для него – не менее странные объекты, особенно, когда несварение, колика, жжение, газы.
И в тот момент, когда младенец Стиви Кинг уже почти сдался под напором соска-лагнольеры, - наконец, пришла хорошая грудь и принесла с собой благодать...
Плохая грудь уничтожена, хорошее молоко «очистило» все внутренности младенца от того, что в него «накидала» плохая грудь, младенец сосет хорошую грудь и блаженно засыпает. Потом просыпается, мерзнет, аморфно чувствует боль, которая на деле - давление тугого подгузника, голод, яркий свет, шум, запахи – ну точно: опять нападает плохая грудь! Он кричит, приходит хорошая грудь и далее, по кругу.
И вот в таком взаимодействии с «контейнирующей» материнской функцией, если проекции ненависти, жадности, преследования и уничтожения, которые рождаются у младенца во фрустрации, - не чрезмерны – ему удается интроецировать (проглотить и сохранить, надежно установить) хороший объект, развить мыслительный аппарат и какие-то адаптивные функции, которые потом усложнятся, обретут способность интегрировать (соединить) Хорошую и Плохую грудь в Просто грудь, дополнить это представление до целой матери, целого себя и остального мира, начнут складываться в слова и поступки, и в определенный момент станут тем самым «Я».
Таким образом, «Я» - это приспособительная (сублимирующая, вытесняющая и т.п.) психическая инстанция. Многострадальное «Я» вынуждено находить сложнейшие компромиссы между неистовством желаний бессознательного Оно и жесткими императивами бессознательного Сверх-Я.
И надо понимать, что большая часть инструментов выживания «Я» - тоже бессознательны, то есть «Я» абсолютно не тождественно ни мышлению, ни сознательной деятельности.
Ну, например.
Женщина на сессии говорит «я хочу второго ребенка, хотя объективно понимаю, что никаких ресурсов сейчас для этого нет, но точно знаю, что это должна быть девочка, и назову я ее Танечкой». В ходе анализа всплывают воспоминания детства, в которых родители хотели назвать эту женщину Танечкой, но потом это имя «отвергли» (словарь анализанта). Имя?
А еще эта женщина очень хочет посудомойку и робот-пылесос, но позволить себе такие роскошества всего лишь с одним ребенком – это неслыханная наглость и верх эгоизма. Как и любая другая форма заботы о себе, когда ты - мать. В истории этой женщины дозволяется забота только о детях, поэтому, в числе прочего, она хочет детей, чтобы в идентификации с ними - через эту заботу о них - получить то, что «стыдно» (виновато) желать для себя.
Так её «Я» пытается решить конфликт между желаниями Оно и требованиями её жесткого, карающего Сверх-Я. И, конечно же, эта работа «Я» в большинстве своем остаётся бессознательной.
Как и, например, работа «Я» любого хирурга, который сублимирует свои садистические тенденции в богоспасаемую идею помощи людям. И так далее, и тому подобное.
Успех невротического «Я» заключается в его способности к интеграции, целостности (сложных и противоречивых представлений, желаний, чувств) и освоению широкого набора психических защит. А не только, например, примитивной проекции-интроекции и всемогущественного контроля.
Если взрослый человек считает, что нужно о чем-то усиленно думать, строить намерение, и оно придет – то это очень похоже на историю с младенцем, желания которого почти мгновенно «магическим образом» удовлетворялись посредством плача. Всемогущество (себя и другого), особенно, когда это ведущий приспособительный механизм – очень паранойяльная и дезадаптивная история. Она очень часто сочетается с чрезмерным проецированием, отрицанием, идеализацией-обесцениванием. Это не значит, что примитивные защиты – плохо. Плохо, если в большинстве случаев Я обезболивается только каким-то одним способом – это очень сильно искажает и Я, и реальность, в которой остается одно выживание, но совсем не остается места для жизни.
