Мы сидели на просторной деревенской кухне, очень простой, но чистой. На огне в котле кипела вода, в окно лился свет рыжеватого закатного солнца, освещая засыпанный мукой, широкий деревянный стол.
Хозяйка дома, невысокая, полноватая женщина с мягким лицом и пухлыми ладошками сноровисто лепила вареники: раскатывала скалкой тонкие лепешки, раскладывала по ним горсти ягод и ловко скрепляла уголки. Справа от нее возвышался огромный благоухающий таз спелой вишни, ну а слева – сидели две неловкие помощницы-кухарки. Мы с Верой.
Наши вареники получались куда хуже, чем у Люсиль (так звали хозяйку). Хоть мы и старались изо всех сил, уголки не скреплялись, а тесто то и дело рвалось, обнажая темно-бордовые крупные ягоды. Но Люсиль не сердилась на нерадивых поварят, напротив, ее как будто забавляла наша неловкость, и она шутливо приговаривала, что у новичков вареники выходят самые сладкие. Мы слабо улыбались, в душе горячо благодаря ее за добрые слова.
День клонился к вечеру, и то был наш первый день в Другом мире. Вроде бы первый, но, может, и нет. Здесь время шло не так, как в иных мирах. Иногда казалось, что его тут вообще не существует.
— Мы здесь никогда не знаем, сколько времени прошло, — объяснила Люсиль, — обычно просто проживаем день за днём, не считая, не становясь старше. Но если ты ушел в Тот мир, то есть в ваш, — она бросила на нас быстрый взгляд, — то можешь вернуться стариком. У нас такое сплошь и рядом, местные дома долго не задерживаются, шныряют туда-сюда.
Люсиль хмыкнула, но тут лицо ее изменилось: она с грустью посмотрела в окно.
— То ли дело Андрюшка..., — тихо сказала она, и взор ее преисполнился нежности.
Я проследила за ее взглядом: во дворе, сбросив рубашку, рубил дрова коренастый упитанный паренёк. Кудрявые волосы стояли торчком, вечернее солнце мягко золотило его усеянное веснушками курносое лицо.
— Может, и хорошо, когда время течет, а, может, плохо. — спрятав в уголках губ улыбку, вернулась Люсиль к своему рассказу, — Мы жили так сотни, а то и тысячи лет. Но когда случилось Большое Заточение, время остановилось для всех. Потому и праздник такой был: Большое Заточение кончилось, время снова потекло, и родные смогли встретиться.
То было первым, что мы увидели, шагнув в Другой мир: встречу родных.
Мы оказались на той же набережной, только в самом ее конце – в порту у пристани. Никто в тот миг праздно не прогуливался, лениво помахивая зонтиками. Куда там! Что здесь творилось, было просто невозможно представить!
Казалось, будто все жители городка разом высыпали на улицу, но не толкались, не протискивались, как в базарный день, напротив, все жали друг другу руки, целовались и обнимались, будто поздравляли с чем-то. Но главное, все они устремились навстречу ровному людскому потоку, что спускался на берег с огромного парохода.
Это был не простой пароход, а гигантский белоснежный океанский лайнер со множеством палуб и десятками спущенных трапов, по которым шли (кто чинно, кто, приплясывая на месте от нетерпения), казалось, тысячи самых разных людей всех возрастов и общественных положений. Крестьяне и работяги топталась рядом с аристократами, но никто не выказывал недовольства, все одинаково счастливо смотрели на берег, выискавая глазами в толпе родных людей.
— Мишенька, Мишенька, дождалась! — завизжала совсем рядом с нами молодая женщина в простой белой косынке. В руках она сжимала мальчонку в ползунках и шапочке-матроске, а по щекам ее градом катились слезы. Сбросив на землю холщовый мешок, ее стиснул в объятиях здоровенный мужчина в рабочей рубашке с закатанными по локоть рукавами. Лицо суровое, мужественное, а глаза, вон, тоже совсем мокрые...
Вера толкнула меня под руку и взглядом показала на красивого, с виду столичного молодого человека, шагавшего в нашу сторону. Высокий, стройный в белом котелке и идеально сидящем летнем костюме, он торопливо шел, держа в руках изящную тросточку. Казалось, он смотрит прямо на нас, но нет – чуть повыше моей головы.
Я обернулась. Взгляд его был устремлён на холм, начинавшийся сразу за набережной, точнее, на стоявшую там открытую коляску, в которой сидела супружеская пара средних лет и совсем ещё юная девушка в лёгком платье. Супруги благосклонно смотрели на девушку и с нежностью – на приближавшегося юношу. Вся троица сидела, не шевелясь и не меняя поз, никто не поднял приветственно руки, да и молодой человек, хоть и (это было видно) был готов сорваться на бег, но все же чинно вышагивал навстречу знакомым. Все они старались изо всех сил не показать, что чувствуют, и было сходу не догадаться, кто для молодого мужчины эти люди. Родители? Сестра? Но по тому, как девушка кусала свои губы и стискивала в пальцах платочек, как юноша смотрел только на нее, как будто больше для него в этом мире никого не было, я поняла, что, никакая она ему не сестра. Ну, конечно, невеста!
Вдруг я почувствовала, что кто-то дёрнул меня за юбку. Я посмотрела вниз и увидела крохотного мальчугана лет четырех. Причесанный, помытый, но все равно немного чумазый, малыш, похоже, перепутал меня с матерью. Как ни в чем не бывало, он крепко держался за мою юбку и ковырял крохотным пальчиком цветок подсолнуха:
выуживал из него и отправлял себе в рот сырые зелёные семечки.
Я рассмеялась и оглянулась вокруг. Ко мне уже бежала растрёпанная девочка, чуть постарше мальчишки, и, ни слова не говоря, оттащила от меня братика.
Я посмотрела им вслед: простая деревенская семья, родители с волнением вглядывались вдаль, а навстречу им ковыляли совсем уже дряхлые старички. Дед и бабка.
Вздохнув, я отвлеклась от воспоминаний и снова прислушалась к словам Люсиль. Время от времени, поглядывая на сына в окно, она продолжала свой рассказ:
— Наш Андрюша совсем не такой, как другие. Бегать к вам, в Тот мир, ему не с руки. Он, как папка, у нас: домосед. Они оба далеко от избы не ходят: поросят своих кормят, цыплят, коров пасут. Не нужна им вся эта суета. А тогда, как на грех, возьми Андрюшка, да поедь в Тот мир. Так ведь не хотел он, я сама настояла. Племянника надо было забрать!
Люсиль, не стесняясь, смахнула запястьем слезы с лица и громко шмыгнула носом.
И я тут же вспомнила, как тогда на пристани увидела цветочницу – Феллину. Эта девочка и не думала сдерживаться: она радостного прыгала на месте и махала братцу. Корзинка с фиалками стояла здесь же в ее ногах. Цветы в тот день были нарасхват, и Феллина рассеянно брала деньги и вручала букетики покупателям. Я заметила, как все они отходят от девочки со свежими ароматными цветами, и ни у кого букеты не превращались в хворост! Я подумала: отчего же мои тогда превратились?! Быть может, вовсе не девочка хотела обмануть меня, всучив под видом свежих цветов сухие ветки, а я сама каким-то образом разрушила их магию, лишив прекрасного облика?
Я не успела додумать, поскольку Андрей (теперь я уже знала, что это был он, ее брат!) подбежал к сестрёнке и подхватил ее на руки. Люсиль и Виктор, родители Феллины, стояли здесь же, оба щедро орошая рубашку сына слезами.
Сквозь слезы, Люсиль приговаривала:
— Ну и ладненько, и Рик с нами. И хорошо.
Она гладила по черной головке мальчика, которого Андрей привел с собой: худенький, смурной мальчонка лет шести, стоял напряжённо, как столбик, и старался спрятаться за Андрея, уворачиваясь от ласки Люсиль.
Как вдруг Вера снова толкнула меня в бок, теперь уже сильно.
— Элиза! — крикнула она мне и рванула с места.
Я повернула голову. И правда! В толпе, шагах в двадцати от нас я увидела женщину: светлые волосы, гордая осанка, изумрудно-зеленое шёлковое платье. То несомненно была она!
Я ринулась вслед за Верой, стараясь не потерять ее в гуще людей. Смотрела же я только на фигуру Элизы, которая, к моей досаде, стремительно удалялась от нас, то и дело смешиваясь с толпой. Время от времени в толчее мелькало ярким зелёным огнем ее платье, как всполох пламени, сигнал маяка.
Я старалась удержать в поле зрения силуэт колдуньи, будто могла силой взгляда притянуть ее к себе, но изумрудное платье, казалось, только отдалялось. Вера ускорила шаг, и я тоже, затем мы вовсе перешли на бег. Когда же яркое зелёное пятно в очередной раз мелькнуло перед нами, мы уже обе были не уверены, что нам оно не почудилось. И все же мы из последних сил побежали за ним.
Внезапно мы поняли, что вокруг уже не толпится народ, объятий, дружеских хлопков, слез, поцелуев уже не было видно: сами не заметив того, мы выскочили из толпы в узкий проулок, пустой и тихий, разительно отличавшийся от шумевшей всего в паре шагов от нас пристани.
Мы растерянно огляделись: низкие домики и ровные заборчики с оставленными в спешке незапертыми калитками. Кое-где на мостовую вышли куры, а в паре домов от нас, забытая на цепи надрывалась собака.
Ни Элизы, ни даже намека на изумрудное платье не было видно.
Вера со злостью топнула ногой.
— Проклятье! — взревела она. Я вздрогнула – не ожидала от нее такой ярости. — Как мы могли упустить ее, когда она была так близко?! Элиза! — закричала она уже, наверное, в десятый раз, в голосе ее звенели слезы.
Вдруг, словно на Верин зов, перед нами возник незнакомый мужчина. Невысокий, загорелый, почти совсем седой с лучиками морщинок вокруг глаз, он поправил на спине заплечный мешок и потрепал Веру по голове, как несмышленую малышку.
— Не печальтесь, девоньки! — проговорил он ласково, будто успокаивал карапузов в песочнице. — Что ж вы, родненькие, носы повесили? Потеряли кого? Ну так найдете! Теперь все найдутся!
Сказав это, он подмигнул нам и бодрой пружинящей походкой продолжил свой путь. С тоской мы глядели ему в спину, как вдруг неожиданно с громким визгом из одного из домов выбежала девочка наших лет и напрыгнула на дяденьку, повиснув на его шее. Следом за ней, также визжа, выскочила ещё девчонка, помладше, затем ещё и ещё. Все вчетвером, как одна — беленькие, босые, загорелые — девочки принялись, отталкивая друг друга, обнимать и целовать мужичка.
— Папа, папочка! — приговаривали они. — Вернулся!
Счастливый и совсем не тяготившийся тяжелой ношей, мужчина прижимал дочек к себе.
— Мамка-то? Мамка-то где? — спросил он, как только ему дали вдохнуть.
Девочки обернулись. На крыльце стояла высокая статная женщина. Чернобровая, румяная, с закрученными в замысловатый узел тяжёлыми волосами, она медленно пошла навстречу мужчине. За ручку она вела малыша. Крохотный мальчик с трудом переставлял ноги, видать, только-только научился ходить, но все же важно вышагивал, будто был здесь самым главным. А что? Пока отца не было, он был единственным мужчиной в семье!
Тогда я рассмеялась, но теперь, слушая рассказ Люсиль, мне было не до смеха. Каково было всем этим людям в одночасье оказаться отрезанными от своих любимых?
Я снова поглядела в окно. Во дворе в отдалении от всех на лавке под грушей сидел Рик. Смуглый мальчик с длинноватым носом и острыми скулами, хмурый, неприветливый. Хоть и был один, он даже не играл, а только ковырял что-то гвоздем в деревянной лавке. Нелюдимый, одиночка, но в остальном Рик ничем не отличался от обычных мальчишек, во всех мирах таких было вдосталь.
Люсиль заметила мой взгляд. Вполголоса она сказала:
— А ведь он мне даже не племянник! — она поджала губы, и, быть может, мне почудилось, но я заметила в ее тоне обиду. — Не родной он — сын подруги! Тогда были непростые времена, и подруга моя знала, что на нее охотятся: схватят в любой момент, а потом ищи–свищи. Вот и попросила забрать паренька. Ну, Андрей и поехал, на свою голову.
В эту секунду лицо Люсиль стало жёстким, и я снова с грустью посмотрела на Рика. Нелегко придется мальчугану в этом мире без друзей и родителей.
Люсиль снова заговорила. Голос ее опять стал ласковым, будто и не было всего мгновение назад вспышки досады на несчастного мальчика.
— Эх, жалко его мать, — вздохнула она. — Много горестей выпало на ее долю. И чем только заслужила, бедняжка? Впрочем, лисакам тяжко во всех мирах. Везде их травят, презирают, преследуют. Но вряд ли хоть кто-то их ненавидит больше, чем Горлица! Слыхали, небось, про эту демоницу?
Мы с Верой переглянулись. Люсиль, заметив это, кивнула и продолжила:
— Не даёт Горлица жизни лисакам, но в нашем мире всем от нее нет покоя. Многим она попортила кровь. Будьте осторожны, ягодки: чужакам, как вы, от нее может крепко достаться. Да что там, в Другом мире чужих никто не любит, уж не обессудьте.
В тот вечер неподалеку от пристани нам представилась возможность в этом убедиться.