У индоевропейцев всегда была склонность ставить силы судьбы превыше сил богов (ср. «Илиада», XV, 117; XVII, 198 и далее; XXII, 213; «Одиссея», III,236 и далее; Гесиод, «Теогония», 220; Эсхил, «Прометей», 515 и далее; Геродот, I,91) – и прежде всего, вне всяких сомнений, у индийцев, эллинов и германцев.
Мойра или айса эллинов, уже появившаяся у Гомера и Гераклита, аналогична норнам германцев – wurd (Weird, Wyrd; скандинавское Urd). У шекспировского Макбета судьба (староанглийское Wyrd) представлена тремя вещими сестрами (Three Weird Sisters), которые соответствуют паркам (Parcae) римлян. Богиня судьбы встречается у славян в схожих формах, а у леттов (латышей, индоевропейского балтийского народа) также существовала богиня судьбы по имени Лайма. Даже Платон («Законы», V, 741a) в поздний период существования своего народа подчеркивал, что божество подвластно судьбе. Дохристианское мировоззрение сохраняется в сочиненной поэтом христианином англосаксонской поговорке «Христос силен, но судьба сильнее».
Ахура Мазда, бог небес у иранцев, распределяет судьбу так же, как это делает Зевс, небесный бог эллинов; они оба, однако, ничего не могут поделать с судьбой. Но я повторяю, что это индоевропейское понимание судьбы не имеет ничего общего с фатализмом, относящимся только лишь к той предельной и жесткой реальности, от осознания которой индоевропейская религиозность дает начало восхождению к божественности.
Согласно своей цельной сущности, индоевропеец не может даже желать спасения от этого напряжения жизни, связанного с его судьбой. Ослабление этого напряжения значило бы для него ослабление религиозности. Сам факт связанности с судьбой изначально свидетельствует о том, что это источник его духовного существования.
«Волна сердца не поднималась бы так прекрасно и не стала бы духом, если бы её не встречала старая молчаливая скала – судьба».
Эта уверенность, выраженная Гёльдердином в его «Гиперионе», была предзнаменована трагедиями Софокла и каждого великого поэта индоевропейской натуры. Эта та самая уверенность, которую Шопенгауэр высказал в жёстком замечании «Счастливая жизнь невозможна; наивысшее, чего человек может достигнуть – это героическое течение жизни» («Парерга и паралипомена», т. XI, гл. 34).
Очевидно, что религиозность, происходящая из такого отношения к жизни, никогда не сможет стать универсальной.
Индоевропейские религии никогда не смогут быть произвольно привнесены к другим племенам. К понятиям этих религий принадлежат mahatma (в Индии), megalethor («Илиада», XVI, 257; «Одиссея», XI, 85), megalophron или megalopsychos (у эллинов –ср. Аристотель, «Никомахова этика», II, 7, 7; IV, 3, 1 34), magnitudo animi, magnanimus (у римлян), mikilman и storrada (у северных германцев), древние скандинавские mikilmenska или stormenska, hochgemüte («возвышенное сердце»), как это называли в Средние века в Германии – и все они могут служить переводом друг для друга. Религиозность здесь – это созревание героя вопреки судьбе, с которой он сталкивается лицом к лицу вместе со своими богами. Это также является смыслом слов Шекспира «всё дело в готовности» («Гамлет», V, 2, 233) и «на всё – свой срок» («Король Лир», V, 2, 33).
Уже говорилось, что германская концепция жизни являлась пан трагедией – отношением, при котором всё бытие и события в мире постигаются как несущие трагическую первооснову. Но эта пан трагедия, которая кажется более чем осознанной настоящим германцем Геббелем, не является исключительно германской и встречается у всех индоевропейцев, пронизывая всю индоевропейскую религиозность. Индоевропеец становится зрелым только при помощи жизни под давлением судьбы. Германский герой, великолепно изображенный в исландских сагах, возвышенно понимает ожидающую его участь как свою судьбу и остаётся несломленным в жизненных испытаниях, таким образом оставаясь верным самому себе. Эсхил («Прометей Прикованный», 936), выражался схожим образом, когда он говорил: «Умными людьми являются почитающие Адрастейю» (Адрастейя – богиня судьбы эллинов).
В силу того, что судьба значила так много для религиозных индоевропейцев, мы находим много названий судьбы в их языках: moira эллинов соответствует fatum римлян, ananke и heimarmene эллинов – necessitas и fatalitas римлян. Германцы называли судьбу в соответствии с тем аспектом, с позиции которого они рассматривали её: örlog, metod, wurd, skuld и giskapu.
У индийцев идея судьбы превратилась в идею кармы – идею переселения души, которая в соответствии с нравственным поведением человека в течении жизни неизменно вела к лучшей или худшей жизни после реинкарнации, концепция которой была характерна для индийцев.
Идея цикла рождений, "kyklos tes geneseoos" эллинов, возможно, изначально была присуща всем индоевропейцам. Её существование также подтверждается у кельтов и германцев. Возможно, это также можно объяснить посредством внимательного наблюдения за наследованием телесных и духовных особенностей в семействах у индийцев, – точно так же, как и у иранцев, эллинов, а также римлян и германцев – ибо наследственность, или необходимость быть таким, каков есть – это и есть судьба.
Эрик Терман обнаружил, что «насмешливое и вызывающее поведение пред лицом судьбы, борьба с этой судьбой, несмотря на осознание её превосходящей силы» является типичной для Эдды и многих исландских сказок. Такая насмешка всё ещё может быть найдена в средневековом эпосе «Кольцо Нибелунгов», изумлявшего Гёте своим нехристианским характером, отличительным признаком которого была германская невозмутимость пред лицом безжалостной судьбы. Это была та же самая индоевропейская невозмутимость, которую превозносили Вергилий и даже сдержанный Гораций:
Счастливы те, кто вещей познать умели причину,
Те, кто всяческий страх и рок, непреклонный к моленьям,
Все повергли к ногам – и шум Ахеронта скупого. (Вергилий, «Георгики», II, 490 492)
Даже если разрушится мир,
руины убьют его недрогнувшим.
(Гораций, «Кармина», III, 3, 7 8)
Гайбель выразил ту же идею в своей «Брунгильде» (II, 2):
Если и есть что-либо сильнее судьбы,
То это смелость, непоколебимо переносящая её удары.
Выше я упоминал о том, что идея судьбы уже была отражена в эллинской философии Гераклитом, Платоном и другими. Стоики, и в особенности Посидоний, передали греческое понятие закона судьбы (heimarmene) римлянам, которое яснее всего было понято Эпикуром и его последователями Лукрецием Каром, Вергилием и Горацием.
Церковь попыталась подменить индоевропейскую идею судьбы идеей провидения (providentia). В отношении думающих людей эта попытка не имела успеха, ибо мыслящие индоевропейцы не приняли бы провидение, слепо распределяющее излишек ужасных ударов судьбы, в сочетании с отношением к нему как к выражению любви и милости. В работе Канта Opus Postumum есть замечание: «Если бы мы хотели сформировать понятие бога при помощи нашего опыта, то вся мораль исчезла бы, оставив только деспотизм». Следовательно, как замечает Кант, человеку следует признать, что подобный создатель мира не считается с счастьем его созданий. Те, кто всяческий страх и рок, непреклонный к моленьям, Все повергли к ногам – и шум Ахеронта скупого. (Вергилий, «Георгики», II, 490 492)
Тот, кто придерживается такого же мнения, как Бетке или Г. Рюккерт, что подобные взгляды выражают то, что «у вопроса судьбы нет удовлетворительного решения», или разделяет взгляд, что эти люди «никогда не готовы были встретиться с вопросом судьбы» – понимает вопрос только с позиции стороннего наблюдателя, совершенно отделяя вопрос судьбы от того решительного её принятия, с которым жил индоевропеец. Не в уничтожении вопроса судьбы идеей спасения индоевропеец мог совершенствовать себя – ибо такое спасение, возможно, показалось бы ему бегством: его сущность совершенствуется только при помощи самоутверждения перед лицом судьбы. «Прежде всего, будь верен самому себе!» («Гамлет», I, 3, 78). Из морального приказания оставаться верным самому себе, однако, снова следует аристократический характер индоевропейской религиозности: выродкам не будут советовать оставаться верным самим себе.
Здесь я пытался не предоставить ответ на философский или религиозный вопрос о судьбе, но только лишь объяснить, каким образом индоевропеец уживался со своей судьбой и как это способствовало созреванию его характера. Определенность судьбы не заставляла индоевропейца искать спасения, и даже в том случае, если его судьба заставляла его трепетать, он никогда не обращался к раскаянию или испуганному осознанию «греха». Эсхил, буквально пропитанный эллинской религиозностью и божественной силой, твердо стоит, как любой индоевропеец, перед бессмертными богами, и, несмотря на каждое жизненное потрясение, не испытывает чувства греха.
Таким образом, индоевропейская религиозность не связана ни с боязнью, ни с осуждением себя на вечные муки, ни с раскаянием. Она провозглашает почитание человека, стоящего прямо посреди хаоса судьбы и чтящего божественность.
Немецкое слово fromm, означающее «религиозный» или «набожный», происходит из основы, имеющей значение «способный» или «подходящий» и связано с готским словом fruma – «первый» и греческим promos – «наиболее отдаленный». Для индоевропейцев религиозность казалась волей, проявленной среди неизбежного хода событий, перед дружественными богами; готовностью человека истинной природы, становящегося тем более прямым и исполненным божественностью, чем сильнее удары судьбы. Боги ожидают, что особенно лучшие люди и самые духовно зрелые испытают себя на наковальне судьбы.
Дерзкую религиозность индоевропейской молодежи, искушающую судьбу, чтобы проверить силу юной души, подчеркивал Гёте в своем стихотворении «Прометей». Геббель также замечательно изобразил молодую нордическую индоевропейскую религиозность в стихотворении «К молодёжи».
Индоевропейская сущность развивается от подобной юной религиозности до более спокойной, более верной и удовлетворённой религиозности стихотворения Гёте «Границы человечества»