Евгений Львович Ланн – писатель, поэт, переводчик и адресат стихов Марины Цветаевой. Желанный гость в Борисоглебском, чье явление состоялось 100 лет назад и осталось загадкой для хозяев дома.
17 декабря 1920 года Марина Цветаева пишет письмо своей сестре Анастасии (сестры уже очень долгое время живут в разлуке):
«Ася! – Три недели назад – стук в дверь. Открываю: высокий человек в высокой шапке. Вползающий в душу голос: Здесь живет М<арина> И<вановна> Ц<ветаева>? – Это я. – Вы меня не знаете, я был знак ом с Вашей сестрой Асей в К<октебе>ле – год назад. – О! – Да – и вот…
Входит. Гляжу: что-то Борисино. (Исступленно думала о нем все последние месяцы и видела во сне.) – “Моя фамилия – Ланн...”
<…> Это первая – прежняя! – радость, первой Пасхой от человека за три года. О тебе он говорил с внимательной нежностью, рассказывал мельчайшие подробности твоего быта (термос – лампа – волоски Андрюши). – Это была сплошная бессонная ночь. – От него у меня на память: “Белая стая” Ахматовой, столбик сухих духов, и цепочка на шее. – “На Юге – Ц<ветае>ва, на Севере – Ц<ветае>ва, – куда денешься?” спрашивал он серьезно и беспомощно».
В этом же письме Марина Цветаева перечисляет через запятую их с Асей друзей и знакомых, жизни которых унесли революция и Гражданская война. Смерть становилась привычной обыденностью. Евгений Львович Ланн приносит Марине весть еще об одной утрате – о кончине Бориса Трухачева, первого мужа Анастасии:
«…Ася! – смерть Бориса – для меня рана на всю жизнь, огромное и страшное горе. Поверила только, когда Ланн подтвердил. Я Бориса любила как того брата, к<оторо>го у нас не было. – Пишу сухо, – поймешь!»
Но с приходом Ланна дом озаряется долгожданной вестью о самых родных людях: об Асе и Андрюше, о Максе и Елене Оттобальдовне Волошиных. Своим появлением Ланн словно бы окрыляет Цветаеву и одухотворяет «трущобу» в Борисоглебском, в которой еще так близко и непоправимо дышит смерть.
Ланн приезжает с юга и уезжает на юг, на этот раз в Харьков. В Москве, по свидетельствам Марины Цветаевой, он провел две с половиной недели. И все это время прошло в тесном общении двух поэтов, переросшем в дружбу двух душ. Ланн разглядел именно душу Цветаевой, мятущуюся, страстную, одинокую, ищущую и непрестанно разбивающуюся. Он поражает Марину удивительной проницательностью, редким пониманием ее психологии.
Цветаева потом с благодарностью и гордостью зафиксирует диалоги с Ланном в своей записной книжке:
«Ланн: – “Ах, ваша подлая цветаевская порода! Сами же ложитесь под ноги, а потом – когда вас топчут – вы недовольны!”»
«Ко мне: – “да ведь Вы же – Душа, чистейшей воды – Психея…”
и – ласково:
– Психеюшка!»
С той же проницательностью Евгений Львович выбрал и подарок для Марины. Он подарил ей цепочку, в противовес ее любимому подарку – кольцу:
«Вынула сейчас Вашу цепочку и поцеловала, – мне еще никто никогда не дарил цепочки – и как хорошо, что внутри, не на показ, так близко от души!
Вспомните меня – живую! – как я сидела возле Вас (и еще буду сидеть!) – обняв – и не обняв – слушая – любуясь – отстраняясь, чтобы лучше любоваться – вспомните меня!»
В этом удивительном госте было что-то волшебное для обитателей дома в Борисоглебском, что-то неземное, его образ, казалось, был сплетен из невидимых нитей… Ланн появлялся всегда неожиданно, в чем Марина и Аля находили подтверждение его нездешней природы:
Аля:
«Таинственность прихода.
Из породы – Гостей Оттуда, оставляющих только след плаща…»
Марина:
«Я – к Ланну:
Ваша главная забота – не здесь – никогда. Отсюда – неуловимость. Наступаю на тень, – человек уже далёко.
Даже не наступаю на тень».
Это проявленное Ланном чуткое понимание молодой женщины-поэта и в то же время почтительная, благоговейная дистанция в общении с ней вызвали к жизни еще один поэтический шедевр Марины Цветаевой, написанный ровно 100 лет назад – 2 декабря 1920 года:
Я знаю эту бархатную бренность
– Верней брони! – от зябких плеч сутулых
– От худобы пролегшие – две складки
Вдоль бархата груди,
К которой не прижмусь – хотя так нежно
Щеке – к которой не прижмусь я, ибо
Такая в этом грусть: щека и бархат,
А не – душа и грудь!
И в праведнических ладонях лоб твой
Я знаю – в кипарисовых ладонях
Зажатый и склоненный – дабы легче
Переложить в мои –
В которые не будет переложен,
Которые в великом равнодушьи
Раскрытые – как две страницы книги –
Застыли вдоль колен.
2 декабря 1920
