Тонкая синтетическая шапка с идиотским узором в виде каких-то разноцветных монстров была выкинула в мусорку. Она больше не понадобится. Какой смысл скрывать поблескивающую на солнце лысую голову, если этой самой голове осталось недолго?
Чудовищные жгучие боли в груди заглушают лишь те препараты, от которых мозги, будто потеряв все извилины, становятся манной кашей, а непослушный язык еле ворочается по иссохшемуся рту. Доктор, потерявший любую чувствительность после многих лет работы в онкодиспансере, прописал их, отправив домой. Нет, не ремиссия. Дом должен стать местом, где я умру, чтобы не занимать больничные койки, на которых, быть может, ещё кого-нибудь спасут. Но не меня.
На грязные полы неуютной и безжизненной квартиры упала спортивная сумка. Она частенько сопровождала меня в поездки с друзьями в лес, в долгие перелеты к морю. В больницу. Есть ли смысл убираться, когда самое тяжёлое, что ты можешь поднять - аппарат, который помогает дышать твоим жалким лёгким, похожим на обрызенный с разных сторон батон. Думаю, нет. Я умру, так пусть хоть тараканы живут.
Звонок в дверь разрушил гнетущую тишину квартиры, на секунду наполнив ее жизнью. Пришла мама. Она сильно постарела за года, которые я борюсь за жизнь. В ее добрых глазах больше не блестят веселые искорки. Помню во времена, когда на моей голове ещё были волосы, а онкодиспансер не казался мне родным, в моменты шуток и баловства за бокалом вина в ее глубоких глазах будто черти скакали. Сейчас они вымерли. Жаль.
Кстати о вине. Может выпить? Хотя, вряд ли можно мешать алкоголь с теми волшебными таблеточками, которые заставляют мое лицо выглядеть так, будто мой мозг уже умер (как ещё объяснить слюни, текущие по расслабленному подбородку?).
- Я не хочу, чтобы ты меня видела. - все это время мы молча смотрели друг на друга. Мама беззвучно плакала, капая горячими слезами на пыльный паркет и сотрясаясь, изредка всхлипывая.
- Ты же моя дочь. Послушай, может...
Я перебила ее.
- Ты ещё молодая. Давай, хотя бы ты поживешь, а? Что не понятного в словах "Я не хочу, чтобы ты меня видела"? Уходи. Я говорю тебе, уходи! - я чувствую вину за свою болезнь. Потому что я испортила жизнь всем, кто был рядом. И все ушли. А мама осталась. И мне стыдно, что я уже который год не даю ей спокойно жить
- Не смей так говорить!
- Уходи.
Буквально вытолкала ее из квартиры. За это мне тоже стыдно.
Аккуратными стопками в потрёпанной спортивной сумке лежали самые необходимые мне вещи и документы. Я еду в Тибет. Или на Тибет? Плевать уже, честно говоря.
Плевать на аэропорт. Плевать на сложный и долгий перелет. И на себя. Мне уже не страшно. Ладно. Вру. Мне так страшно, что все внутри сжалось и похолодело. Вот только когда живёшь с этим чувством не первый год, привыкаешь даже к этому.
Моя мечта - женский монастырь Тингсом, встроенный в настоящую скалу. Удивительно, правда?
- Сюда ниет тюристам. - на ломанном русском мне сказала пожилая монахиня. Откуда она вообще знает русский? Видимо, я не первая такая, решившая наведаться и узнать все тайны, познакомиться с Буддой и поглядеть, кем я буду в следующей жизни.
Когда закрылись высокие двери монастыря, расписанные красными узорами на золотистом фоне, во мне что-то дернулось. Не знаю, есть ли душа, но я прямо ощутила резкое шевеление в груди, странный спазм, который исходил не от опухолей, а от чего-то неосязаемого, невесомого. Знаете, это шевеление было больнее, чем обычно. И от него не помогут таблетки. Будто тряпичная кукла я упала на грунтовую землю. Знала, что сюда не пускают туристов? Конечно, знала. Но неужели в моем черством, уже давно готовом умереть насосе, называемом сердцем, не было веры в чудо? Я ведь правда думала, что по мне поводят руками, дадут попить воды из реки, окурят удушливым дымом высушенных трав, и я здоровая с толстой косой за спиной поеду домой к любимой маме. И скажу: "Привет!"
А она обрадуется.
Лежа на боку, в пыли, которая меня равномерно покрыла, в дали от людей я рыдала , сотрясаясь всем телом. Потом успокоилась. Лежать было холодно. Но мне некуда было идти. Да и не хотелось. Хотелось умереть прямо сейчас. В рюкзаке за спиной размеренно и тихо жужжал аппарат. Я уже привыкла к этому звуку и не замечала его.
Сзади раздался скрип двери. Раздалась звонкая китайская речь. Чья-то теплая рука тронула мое грязное и замёрзшее плечо. Монашка. Уже другая, не та, что выгнала меня днём. Не знаю, сколько прошло времени, но огромное красное солнце уже село, а "крыша мира" подернулась сероватым сумраком.
Монашка, поблескивая узкими щелочками глаз на морщинистом лице, помахав рукой позвала меня. Тело затекло, не хотело слушаться, а аппарат в рюкзаке оттягивал плечи вниз. Я медленно шла по темным, пахнущим пылью коридорам. Мне дали одежду. Белую, наверное, хлопковую рубаху и свободные штаны, которые были мне коротки и скорее походили на бриджи. Постелив мне на полу, среди монашек разных возрастов, женщина сунула мне в руку лепешку. Указала на странное ложе, напоминающее спальный мешок восемнадцатого века, приложила обе руки к щеке, пытаясь объяснить, что мне следует лечь спать.
Почему меня пустили? Почему ко мне так добры? Я не знаю. Разве это не чудо, в которое я верила, на которое надеялась?
Долго пережевывая жёсткую пресную лепешку, я думала о том, что будет завтра. Выгонят? Или покажут, как медитировать, откроют третий глаз, или что здесь открывают?
Странно. Безвкусная лепешка, холодный пол, на котором я лежу вместе с десятком женщин, воздух, которого никогда бы я не нашла в городе, сделали меня такой счастливой, что я даже забыла про жужжащий аппарат, про боли, про смерть. Не думала ни о чем из этого. Голова была чиста, а мысли перестали путаться и смешиваться с черными шутками. Я вспоминала молодую маму. Хотелось улыбаться, обнимать всех и кричать, как я счастлива. Именно сейчас счастлива. На холодном полу.
Не заметила, как заснула.
Не знаю, сколько прошло времени, но проснулась я от резкого толчка в груди. Боль стала такой, что в ушах звенело, будто кто-то вгрызся острыми зубами в мои лёгкие, вдохнуть не получалось, хотя грудная клетка тщетно пыталась сделать вдох, впустив свежий тибетский воздух внутрь бренной умирающей туши.
Я не скажу Вам, что я видела, когда умирала. Всепоглощающую тьму или живого Будду. А, может, того, кем я стану в следующей жизни? А может, ту монашку, которая впустила меня? А может себя, умирающую, со стороны.
