Сказ о мертвеце и плотничихе
Чёрный лес наш, то ещё место. Живущим тут ухо держать востро надо, да глазами зря не хлопать. Кто знает, тот осторожен. Кто пришлый, из тех не каждый живым остаётся. А всё от того, что не верят во многое, да не боятся. Считают россказни про кик болотных, про люд ночной, да про деда лесного – сказками, да не более.
Вот. Некогда заехала в наши края девка, Гораздой звали её. Не всё это имя. Это у нас нарекли, так ты и зовешься. Ну, может, для ясности, укажешь, кто отец твой. А вот у люда, что за границей леса живут, на землях больших, у них кроме имени и прозвища по батюшке, ещё и название рода имеется. Фамилией называется. И не важно, крестьянин ты, раб, лиходей или знатных кровей. Так повелось с древности. Ещё с тех времён, когда небо было высоким.
Вот же. Пока объяснял, что такое фамилия, так фамилию этой самой девки и забыл. Ну да ладно, вам и незачем. Если встретите её, не спутаете.
Горазда по деревянным делам мастером была. Не хуже мужиков, а то и лучше. То есть, плотничиха. Сама не высокого роста, в плечах не широка. Да какое там, мелкая, как блоха на псине. Волосы рыжие, как огонь. Лицо в веснушках, ну будто мухи обгадили. Но топором махала так, что бывалые древорубы рты открывали. Из худой коряги могла такую чарку вырубать, что хоть самим князьям в пиру устами приложиться не стыдно. А приехала она в наём. Нанял её барин наш, что удел землицы под себя подмял. Ну, как землица. Кусок речки, деревушка худая, полу заброшенная, да копанки глиняные. Вот те копанки ему и нужны были, а остальное, ну так, в придачу. А древесных дел мастеров он нанял, чтоб ту деревушку убогую поднять, как пункт перевалочный. Почти все из наших.
Девку же эту, Горазду, посоветовал ему кто. Уж очень она терема красивые рубила, а бани складывала такие, что уходить из них не хотелось.
Так вот, приехали все они в эту деревеньку, на постой раскладываться начали, да только места там не много. Пять домов всего. В двух семьи с кучей ребятишек, в одном бабка дряхлая, под себя ходит уже. А в двух и не живёт никого. Один то дом, что поближе, брошен. Уехали хозяева. А второй, что поодаль стоит, с окнами забитыми, ветхий, старый, туда идти по доброй воле не хочет никто из наших.
Заняли мужики первый, да над девкой этой шутить начали, что как не крутись, а с мужиками ночевать придётся. На дворе зима. А та возьми и интерес прояви к тому ветхому дому.
- Да я вон себе хоромы присмотрела. – говорит - Храпеть, да воздух портить в ночи никто не будет. Да и вам же лучше. Вдруг, ударит моча в голову, расчехлить свой отростки вялые надумаете. Вам-то в шутку, аль в удовольствие, да только я ведь и топориком оттяпаю. А без висюльки своей, что уже с вас взять?
Перестали мужики шутить, да только обмолвились, что дом тот гнилой. Знает его народ со всей округи. Жил там, очень давно, какой-то на пол ума ослабший дед. И толи душегубцем оказался, толи из бывших каторжников. Убил кого-то, а может и съел даже. А как совсем плох стал и с койки встать не мог, его даже навещать некому было. Так, не дожидаясь, пока к Кондратию отправится, заколотили двери и окна, да оставили. Кто в деревне тогда жил, поговаривали, что пять ночей криком дед орал, на шестую только замолк. Так и забыли. Да только вот, к этому дому лучше не подходить. Бродит там мрак, в которого дед обратился. Кого встретит, умертвит. Случаи уже были. Да и если ночью недалече от дома пройти, слышно, как он всё ещё там, внутри, хрипит, скребётся.
Мужики то рассказывают, а сами в лице со страхом неподдельным от того, что Горазда им не верит. Смотрит на них, как на придурь, да улыбку на лице рябом не скрывает.
- Ну, значит скучно там, деду этому? – говорит Горазда – Сколько уж лет без женщины в доме томится. Знать пойти надо, компанию составить.
Взяла топор и пошла к дому. Проводили взглядом её мужики, посмотрели, как она доски с косяков срывает, да дверь выбивает. Чуть спустя, в окнах свет появился, а ещё чуть спустя и дым с трубы пошёл. Да только пустое это всё, вся эта бравада. Заблаговременно за лёгкую смерть той девки выпили, да спать пошли.
Просыпаются мужики утром, а Горазда уже на дворе что-то мастерит. Кто в чём спал, так и прибежали. Смотрят, а у неё прядь волос, как серебро седая. А мастерит она, не иначе, как гроб.
- А ну, мужички, кто знает, есть ли погост тут какой поближе, или усыпальники? – спрашивает Горазда от работы не отрываясь. Мужики как услышали это, так и шептаться начали, что ума девка потеряла за ночь. А та, бровь приподняла, шканты в гроб забила, и как ни в чём не бывало, бутыль зелена винца открыла. Да выпила так, как пьют за упокой духа умертвившегося, помолчав перед этим. Выпила и рассказала.
- Зашла я вчера в хату. Холодная, тёмная, но сухая. Гриба, да плесени не чуется. Зажгла лампу, печь почистила и растопила. Прогрела. Смотрю, а хата то вовсе пустая. Из мебели кровать старая, к полу прибитая, да стол. Ну, принесла постель, полы подмела, вымыла, пыль и паутину смела. Поужинала, да спать собралась. Ну и, по привычке, топорик свой под подушку. Место то чуждое. Мало ли кто ночью сунется.
Как за полночь время перешло, так слышу, скрежещет кто-то, да будто воет. И не иначе, как под кроватью. И не мышь, и не другая живность. Человек будто. Ну, я топорик в руку и ждать. И вдруг слышу голос хриплый. А ну, говорит, уходи! Я лезу.
Ну а куда я уйду? Ночь на дворе, холод, я в одних ночных штанах с титьками голыми. Возьми да ответь, мол, пошёл бы ты куда. Лезешь? Ну и лезь, тудыть твою матушку!
Глядь, а в полумраке и вправду старик из-под кровати высовывается. Старый, сморщенный, зубы редкие скалит, глазами жёлтыми сверкает. Да резвый такой оказался. Как схватит меня за волосы. Ну, я и подумать не успела, топориком его промеж глаз и приголубила. Только слышу, что-то звякнуло и по полу покатилось, а старик вмиг под кровать и нырнул.
Я то, с кровати спрыгнула, свет зажгла. Смотрю, на полу серебряник лежит. Я под кровать, а там никого. Только вот приметила, будто дверка в полу. Ну, я койку от пола оторвать попробовала, намертво прибита. Пришлось разрубить на части. Крепкая, мужики, койка оказалась. Из дуба векового. А под ней и взаправду дверка. Я открыла, а там старик этот. Кинулся на меня, в глотку хотел вцепиться, да только топорик мой проворнее, быстро угомонился. Смотрю я, а под полом монет серебряных с три ведра россыпью. И этот на них разлёгся.
Вот мужики, в общем, мне много-то не надо, меня ремесло кормит. Да и сумку я себе до краёв наполнила. Оставшееся предлагаю по честному. Половину вам, половину тем, кто тут живёт. Там ведра два ещё монет. Но, с условием, что вы мне деда поможете вытащить, да на погосте схоронить. Врос он там уже в землю, а не дело это, человека не схороненным бросать.
Пошушукались мужики, страшно как-то. Да только задарма такую кучу денег получить не каждому в жизни свезёт. Тут можно и до савана похоронного не работать больше. Согласились. Вошли в хату, увидали койку разбитую, пол вскрытый. И вправду, под полом монеты, а на них скелет кожей сухой обтянут, с черепушкой раскроенной надвое. Вытащили деда этого, в гроб положили, покрывалом накрыли, да на погост и свезли.
Кстати, мужики с Гораздой спорить не стали. Даже напротив, благодарны были за то, что богатством поделилась. Правда все тем же днём разъехались, так работу и не начав. Барин очень сердился. Только девка эта и осталась и за работу принялась. А потом из внешних земель подоспели ещё мастера. Она за ними гонца послала. В общем, как Горазда барину обещала, так свою работу выполнила на славу. Всё что надобно, всё построили. Он наградил её щедро. Точно не скажу, сколько заплатил, но народ говаривал, что и десятой части от того, что девка в проклятом доме себе набрала, в оплате от барина не вышло.
Вот такая вот история. Хотите верти, а хотите нет. А тот дом и по сей день там. Хоть местные и говорят, что после той ночи никто вой старика не слышал, всё же входить в него не стали больше. Дверь только, подальше от беды какой, заколотили.
Коль понравилась сказка, вы палец то вверх поднимите. Да кнопку заветную нажмите, чтоб не пропустить ничего, что далее будет. Да и другие, что уже имеются, прочитать не забудьте.
И, спасибо вам, что время потратили, дела свои отложив.