Шевчук Александр Владимирович
Если посмотреть на карту Республики Коми внимательно, то можно увидеть очень интересную картинку. Зелёным цветом нарисованы прекрасные леса, таёжные боры, голубовато-белые проплешины болот, синие жилки рек и ручьев. С правой, восточной стороны, коричневым цветом нарисованы Уральские горы. А вот на отметке северная широта 66 градусов 33 минуты проходит тонкая пунктирная линия. А над ней махонькими буковками неприметная надпись - «Северный полярный круг». Эта пунктирная линия пересекает всю карту республики с запада на восток. И надпись над ней встречается с определённым интервалом.
Выше этой пунктирной линии, т.е. севернее полярного круга, зелёных пятен на карте всё меньше и меньше. А за отметкой северной широты 67 градусов этих зелёных весёлых пятнышек, лесов и лесочков почти уж нет. Встречаются, правда, у горы Нурга-Мыльк, возвышенности Вангурей Мусюр, и на западе, у самой реки Печоры есть горы Белый Мусюр. Ну, горами это назвать трудно, всё-таки высота над уровнем моря колеблется от 90 до 200 метров. Но при случае шею свернуть запросто можно. Поэтому к этим горушкам надо относиться серьёзно и учитывать при расчёте безопасной высоты полёта.
Дальше северной широты 67 градусов карта республики имеет практически белый цвет. На ней россыпь озёр больших и маленьких, паутина речек и речечек, ручейков и голубоватые пунктиры болот. Всё это великолепие и есть «Большеземельская тундра», так она называется на карте. И тянется она до самого Баренцева моря и Байдарацкой губы. Где-то там, в устье реки Печоры стоит город Нарьян-Мар, а на самом берегу материка притулились посёлки Варандей и Амдерма.
Когда весной в тундре сходит снег, и она расцветает, смотреть на неё с высоты полёта приятно и интересно. Но быстро проходит короткое северное лето и ещё более короткая осень. И вот приходит в наши края госпожа Зима. Она заботливо засыпает, заметает, укрывает тундру белым снегом. То, что было нарисовано на карте белым цветом, становится по-настоящему белым. И куда ни кинь взгляд, всё белое-белое до самого горизонта. Когда светит солнышко, то на белизне видны овраги, распадки, русла рек и ручьев. Дают тени небольшие бугры и холмы. Но природа великий творец и художник. И наступает день, когда и тундра и небо сливаются в единое целое. Небо белое, тундра белая, линия горизонта исчезает, будто её никогда и не было. И всё вокруг превращается в НЕЧТО! У этого «нечто» нет ни конца, ни края, ни верха, ни низа. Белая пустота.
И в этой пустоте возникает звук. Он появляется издалека. Сначала слабый, потом всё сильней и сильней. Слышен рокот лопастей. В белой пустоте возникает точка. Она маленькая, маленькая. Но постепенно вырастает в размерах, обретает очертания и понемногу превращается в большой серый вертолёт, который словно нехотя перемалывает лопастями белую пустоту. И под вертолётом болтается на подвеске домик - балок.
А в кабине вертолёта МИ-6, а это именно он, мой любимый «свинтопруль», находится мой славный экипаж, который я имею честь возглавлять. Это мой экипаж, упираясь рогом, тащит над заснеженной тундрой балок с подбазы Возей-51 на буровую Колвавис.
Я такие полёты очень не люблю. Одно дело лететь в солнечный день над разноцветной землёй без всяких «балков» на подвеске и наслаждаться ощущением полёта, получая чисто эстетическое удовольствие от пилотирования мощной послушной машины. А другое, - сидеть в пилотском кресле, карауля каждый взбрык капризного груз, а за стёклами кабины, куда ни глянь, белая пустота. Сухим языком руководящих документов, это называется: « Транспортировка на внешней подвеске парусного груза над заснеженно-безориентирной местностью». Во как!
Для чего я так долго рассказываю о белой пустоте вокруг вертолёта? В обычной жизни человек не задумывается, где верх, где низ. Твёрдая земля под ногами, синее небо над головой, деревья стоят вертикально, дома никуда не валятся. Всё понятно! Вестибулярный аппарат получает нужную информацию, и человек идёт с гордо поднятой головой, и ему не кажется, что улица заваливается влево или вправо.
Совсем другое дело, слепой полёт. Несмотря на определённую подготовку и некоторую натренированность, мозгу катастрофически не хватает информации. Глаза ищут какие-то ориентиры за стеклом, хоть линию горизонта, хоть тёмные пятна лесов или деревьев. А их нет!
И тогда, спасительной нитью Ариадны, приходят на помощь приборы. Их на борту много, но самым важным в этот момент для меня является авиагоризонт. Его живой силуэт самолётика, покачивающийся над линией искусственного горизонта, помогает мне контролировать и сохранять правильное положение вертолёта в пространстве.
Глаза привычно, одним взглядом охватывают всю приборную доску. Курс, скорость, высота, обороты несущего винта, вариометр (указатель вертикальной скорости). Короче, летим!
Но это, если бы только вести один вертолёт. Здесь всё понятно и привычно. Но под нами же висит этот «гад», балок, чтоб он был здоров! А он не хочет лететь и пытается раскачиваться, мешая полёту. Поэтому я веду вертолёт сам. Второму пилоту будет трудно в таких условиях, его опыта ещё маловато.
Мысли в голове какие-то тягучие. Сколько мы уже летим, сколько осталось, ну до чего медленно тянется время. А руки сами делают привычную работу. Балок качнулся вправо, и рука сама двинула «ручку» чуть вправо, не давая увеличиться раскачке груза. Ноги на педалях стоят неподвижно. Начнёшь шуровать педалями, гоняясь за курсом, точно раскачаешь груз ещё сильнее. Надо не зажиматься, а сидеть чуть расслабленно, тогда меньше устанешь. Сейчас у меня одна икона перед глазами, моя приборная доска.
Краем глаза заметил слева какое-то тёмное, размытое пятно. Вроде изгиб ручья, хотя на этой белизне хрен, что разберёшь! В наушниках успокаивающий голос оператора: « Поперечная раскачка груза 0,1-0,2, раскачка не увеличивается, трос почти в центре….».
На приборную доску всё время пялиться нельзя, глаза устанут. Посмотрел на свои ноги, обутые в унты, взглядом мазнул по манометрам гидросистем и зелёным успокаивающим табло над ними. Глаза привычно сверили показания авиагоризонтов, их, слава богу, у нас аж три штуки. Все трое показывают одно и то же. Летим в горизонте, хотя, где он, этот горизонт? Скорость чуть гуляет, 90-100 км в час, но это и не мудрено при таком грузе. Скосил глаза вниз и вправо, на штурмана. Мечется по своей кабине. То вниз посмотрит, то вперёд, прикинет на линейке путевую скорость, посмотрит на карту, на часы, потом опять вниз. Интересно, что он там видит?!
В наушниках голос штурмана: « Командир, влево пять, курс 30 градусов, нас немного сносит…». Значит, чего-то он там увидел в этой белизне, нашел за что зацепиться. И то, слава богу!
Кажется, мы застыли в этом белом «НЕЧТО», как муха в янтаре и никуда не летим. И пространство это кажется бесконечным, и стрелки на часах, как неживые, еле ползут. И только стрелка на приборе скорости доказывает, что мы всё-таки куда-то движемся.
Я знаю, до самого Колвависа не будет ни одного лесочка, ни даже малого деревца. Вокруг одна тундра, и кроме белой краски у боженьки других для нас не нашлось. Где-то там, за облаками, за их многослойным покрывалом, светит солнце и синее-синее небо. Но это там, где-то далеко и высоко. А здесь белым-бело, и ни одной тени на снегу.
Но всё когда-нибудь кончается, и я слышу повеселевший голос штурмана: « Влево ещё пять, командир, подходим, буровая по курсу, удаление два километра». Не торопясь перевожу взгляд от приборной доски, через лобовое стекло, вперёд. Вот она, родимая, Колвавис-1, торчить «среди равнины голыя…». Читаем карту перед посадкой на не радиофицированную площадку, выставляем давление площадки и снижаемся для её осмотра. Как приятно видеть в лобовых стёклах буровую вышку, тёмненькие кубики балков, дымок из труб дизельной и котельной, сероватый посадочный щит. Выставили курсозадатчики на посадочный курс и строим маневр для захода на посадку.
Теперь второй пилот не отрывает глаз от своей приборной доски, контролируя положение вертолёта. Он не даст мне завалить машину, если я на белизне увлекусь и ослаблю контроль за приборами. Голова моя вертится туда-сюда. Взгляд на приборы, на землю, взгляд на приборы, на землю. Главное не потерять из виду вышку и посадочную площадку. Ещё немного довернём!
Всё!!! Прицелились, уцепились глазами за землю и поехали потихоньку вниз.
Какая красота! В лобовом стекле цельная куча всего разноцветного. И серые брёвна щита, и красненькие флажки, и зелёные ёлочки по углам посадочного щита, и яркие огоньки за ними (не выключили их буровики с ночи), и оранжевый трактор ползает недалеко от площадки, и чёрные ёмкости в снегу, и какие-то синие бочки. Это же просто праздник какой-то!
Снижаемся, штурман читает скорость, высоту. Наконец, в наушниках возникает хрипловатый баритон бортоператора: « Высота пятнадцать, десять, пять, три метра. Останавливаемся! Ещё метра два вперёд и влево один, высота метр, полметра, касание! Метр вниз, замерли. Груз отцеплен, можно перемещаться!».
Хорошо, хоть снежного вихря нет. В тундре снег ветром сдувается. Переместились на посадочный щит, ждём, когда от балка отцепят «паук» и притащат на борт. Наконец-то «паук» притащили, бортоператор затащил его в вертолёт. Слышно, как захлопнулась входная дверь. Можно зависать и уходить на подбазу.
Теперь, когда под вертолётом не висит никакая гадость, типа балка, или ёмкости большого объёма, полёт проходит намного спокойнее. Второй пилот крутит баранку, а я, откинувшись в пилотском кресле, расслабленно сижу, слегка сгорбившись. Мои глаза пытаются разглядеть в белом безмолвии хоть какой-то ориентир. Но я знаю, что первые деревца, а потом и маленькие лесочки появятся километров через 90. А тут ещё и снег пошёл, и видимость два-три километра сократилась до полутора. Ну, мне это уже по барабану, мы идём без груза, на приличной скорости, топлива до подбазы хватает, а что земли толком не видно, так её не было видно и, когда летели на буровую.
Я изредка поглядываю, как второй пилот ведёт машину. Ничего, справляется. Скорость, высота не гуляют, курс выдерживает, как штурман сказал, лишь все три авиагоризонта покачиваются синхронно. Нет, ну это же надо! Боженька всё-таки великий художник. Так подобрать цвета! Белое небо, белая земля, белый снег. И никакого намёка на горизонт.
«Над седой равниной моря гордо реет буревестник, чёрной молнии подобный…». Над равниной белой тундры гордо реет «свинтопруль», серому пятну подобный. Ничего себе, пятно! Да ещё и серое. Тридцать две тонны промёрзшего металла, посвистывая лопастями огромного винта, несут уставший экипаж на подбазу.
А вот и первые деревца показались. Сначала одно, потом три подряд, глядишь, уже группка из десяти ёлочек образовалась. Вот и какой-то маленький лесочек выплыл из окружающей белизны и пустоты. Наконец среди чёрной тайги забелела проплешина озера с немного смешным названием «Писейты». Это, так называемый, поворотный пункт. От него мы повернём направо, а там и до подбазы рукой подать. Вертолёт лежит в правом плавном развороте, снижаясь к подбазе. Я взял управление на себя и бросил взгляд в правый блистер. Там, за его выпуклым глазом, далеко внизу, за снегами и лесами, в белой пелене скрылась матушка «Большеземельская тундра». Сегодня мы вдоволь полюбовались и насмотрелись друг на друга. Она на нас, мы на неё. Завтра мы снова что-нибудь тяжёленькое потащим в её заснеженные просторы, а она нам в ответ подкинет белые сказки о вечных снегах. Скоро на заснеженную землю и тёмные леса опустится ночь. Она будет долгой, но я надеюсь, что наступающий день будет солнечным. А если такой, как сегодня, нам не привыкать. Упрёмся глазами в приборы и поедем вглубь белых снегов, под белым небом, к белому горизонту. Спокойной ночи, тундра! До завтра.