Какими маршрутами Раскольников ходит по Петербургу?
О «Преступлении и наказании» часто говорят как о топографически точном изображении Петербурга 1860-х. Эта точность подчёркнута в самом романе: Раскольников точно знает, что от его дома до дома процентщицы — семьсот тридцать шагов. Хотя Достоевский в большинстве случаев скрывает топонимы купюрами («С-й переулок, «К-н мост»), опознать эти места не составляет труда. Существуют книги и исследования о Петербурге Достоевского, а в наши дни по маршрутам «Преступления и наказания» водят экскурсии: точность Достоевского делает такую прогулку будоражащей.
Основные события в романе происходят в районе Сенной площади и Екатерининского канала (ныне канал Грибоедова). Недалеко отсюда, в доме номер 7 по Казначейской улице, жил сам Достоевский. Его будущая жена Анна Григорьевна, придя сюда впервые, отметила, что этот дом похож на дом Раскольникова, как он изображён в романе. Но дом Раскольникова, по мнению большинства исследователей, находился по соседству — на углу Столярного переулка и Средней Мещанской улицы (ныне Гражданская); стоит заметить, что Достоевский в Петербурге селился только в угловых домах — и в угловых домах происходят многие события его произведений.
Дом старухи-процентщицы — это дом Ивана Вальха (первого владельца); его теперешний адрес — набережная канала Грибоедова, 104/25, он описан Достоевским совершенно точно. Соня Мармеладова снимает комнату в старом, постройки XVIII века, доме бывшей Казённой палаты на противоположной стороне набережной; совсем рядом, на Большой Подъяческой, расположена полицейская контора, куда постоянно влечёт Раскольникова. Важная точка притяжения для многих героев романа — Сенная площадь, на которой располагался рынок, собирались нищие, проститутки, пьяные (вокруг было множество кабаков — тоже описанных в «Преступлении и наказании»), творились всяческие непотребства. Проходя через Сенную в последний раз, Раскольников по наущению Сони целует грязную землю; важный контекст здесь в том, что на Сенной до середины XIX века совершались телесные наказания (вспомним у Некрасова: «Вчерашний день, часу в шестом, / Зашёл я на Сенную, / Там били женщину кнутом, / Крестьянку молодую»).
За пределами района Сенной остаётся в романе несколько точек: это, во-первых, место, где Раскольников прячет награбленное у старухи — двор дома на Вознесенском проспекте, во-вторых, дешёвая и небезопасная гостиница, в которой Лужин поселяет свою невесту Дуню и её мать; в-третьих, пустынный Конногвардейский бульвар, где Раскольников не даёт петербургскому франту «позабавиться» с пьяной девочкой; в-четвёртых, Петровский остров, где Раскольников засыпает в кустах и видит сон о лошади. Кроме того, важная часть действия происходит на Петербургской (ныне Петроградской) стороне: здесь проводит свою последнюю ночь и кончает с собой Свидригайлов (перед этим ещё заезжая к своей юной невесте на Васильевский остров). Карту Петербурга «Преступления и наказания» вы можете увидеть ниже.
И всё же безукоризненную точность топографии в романе можно подвергнуть сомнению. Из текста следует, что Раскольников, ещё будучи студентом, ходил в университет через Николаевский мост. «Этот маршрут невероятен для каждого человека, который знает Петербург», — пишет Виктор Шкловский. Он предполагает, что Достоевский изменил действительный маршрут — через Сенатскую площадь, место восстания декабристов и Медного всадника, — чтобы «лишить пейзаж политического значения». Но можно и предположить, что эта неточность — одна из примет призрачности, ирреальности Петербурга, как его видит находящийся в полубреду Раскольников. Эта ирреальность парадоксальна, если учесть, с каким натурализмом Достоевский описывает петербургские жару, пыль, «вонь из лавочек и распивочных» — но она встраивается в литературную традицию изображения Петербурга, в амбивалентный «петербургский текст». Такие же мелкие неточности в маршрутах впоследствии будут появляться в «Петербурге» Андрея Белого.
Как устроена внутренняя речь Раскольникова?
Убийство старухи-процентщицы Раскольников совершает не ради наживы, а чтобы ответить себе на вопрос: «Тварь ли я дрожащая или право имею?» Искомый ответ на этот вопрос становится, в свою очередь, только тезисом Раскольникова в споре с миром — споре, в котором Раскольников потерпит поражение.
Чтобы это было яснее, Достоевский прибегает к «объективному» письму. Если в черновой версии романа повествование ведётся от первого лица, то есть от лица Раскольникова, то расширенный замысел окончательной версии потребовал перехода к третьему лицу и «всеведущему автору», способному заглянуть в мысли своих героев. В заметках Достоевского к роману так буквально и говорится: «Предположить нужно автора существом всеведущим и не погрешающим, выставляющим всем на вид одного из членов нового поколения». Такая авторская трактовка кажется прямо социальной, тенденциозной — но «Преступление и наказание» допускает самые разные истолкования, от реалистических до мистических.
Несмотря на наличие всеведущего автора, Достоевский даёт своим персонажам известную самостоятельность, позволяя им самим разыгрывать сценарий собственной жизни и отстаивать собственные мировоззрения, явно не совпадающие с авторским. Герои «Преступления и наказания» наделены субъектностью, на равных ведут разговор друг с другом и с автором, более того — собственные их монологи устроены диалогически. По замечанию Михаила Бахтина, герой Достоевского всё знает о себе сам заранее, как бы заранее просчитывает диалог со множеством оппонентов и отметает их возражения. В качестве примера Бахтин приводит размышления Раскольникова в начале романа:
Раскольников только что получил подробное письмо матери с историей Дуни и Свидригайлова и с сообщением о сватовстве Лужина. А накануне Раскольников встретился с Мармеладовым и узнал от него всю историю Сони. И вот все эти будущие ведущие герои романа уже отразились в сознании Раскольникова, вошли в его сплошь диалогизованный внутренний монолог, вошли со своими «правдами», со своими позициями в жизни, и он вступил с ними в напряжённый и принципиальный внутренний диалог, диалог последних вопросов и последних жизненных решений. Он уже с самого начала всё знает, всё учитывает и предвосхищает.
«Монологическое слово Раскольникова, — продолжает Бахтин, — поражает… живою личной обращённостью ко всему тому, о чём он думает и говорит. <…> Ко всем лицам, с которыми он полемизирует, он обращается на «ты» и почти каждому из них он возвращает его собственные слова с изменённым тоном и акцентом. При этом каждое лицо, каждый новый человек сейчас же превращается для него в символ, а его имя становится нарицательным словом: Свидригайловы, Лужины, Сонечки и т. п.». Можно, таким образом, говорить о противостоянии главного героя всему миру.
Как Порфирий Петрович раскусил Раскольникова?
Раскольникова, который собирается совершить убийство, волнует вопрос: «Почему так легко отыскиваются и выдаются почти все преступления?» Он стремится не совершить ошибок, радуется, когда ему удаётся уничтожить улики и спрятать добычу. Но ошибок он всё же совершает множество. Как типичный неопытный убийца, он проявляет повышенный интерес к делу, выдаёт себя неожиданными восклицаниями («За дверьми? За дверями лежала? За дверями?»), возвращается на место преступления, падает в обморок во время разговора о деле в полиции — и, видимо, в этот момент привлекает к себе внимание следствия. Его друг Разумихин одним из первых замечает, что Раскольников слишком интересуется убийством старухи. То же подмечает приятель Разумихина Заметов — которому Раскольников, вконец потеряв самообладание, говорит: «А что, если это я старуху и Лизавету убил?» Заметов после этого полупризнания убеждается, что Раскольников ни в чём не виноват, — но успевает рассказать о разговоре следователю Порфирию Петровичу, который приходится дальним родственником Разумихину.
Дело для полиции облегчает то, что, обещаясь заплатить по векселю своей квартирной хозяйки, Раскольников даёт подписку о невыезде. Косвенных улик против него больше чем достаточно, а он вдобавок и сам набивается на полицейское внимание: «Бабочка сама на свечку летит», — говорит он себе, направляясь к Порфирию Петровичу — чтобы высказать беспокойство о своём закладе, пропавшем у старухи! Порфирий, оказывается, давно ждал Раскольникова, о котором знал и раньше: он прочитал в «Периодической газете» статью с его теорией преступления.
Скорее всего, Порфирий с самого начала понимает, что Раскольников — убийца. В разговорах с ним он чередует притворное простодушие (говорит о посторонних вещах, разыгрывает сердечность) с вызовами на откровенность, готовит для Раскольникова ловушки — сначала простые, из которых тот легко выпутывается, затем более каверзные (сажает в соседнюю комнату мещанина — того самого, который убеждён в виновности Раскольникова, но тут карты Порфирию спутывает неожиданное признание рабочего Миколки). «Цель Порфирия — заставлять внутренний голос Раскольникова прорываться и создавать перебои в его расчитанно и искусно разыгранных репликах», — пишет Михаил Бахтин.
Можно спорить о том, до какой степени Порфирий сам увлекается своей игрой, — он признаёт себя «поконченным человеком» (хотя ему всего тридцать пять лет), а о своём методе говорит даже с некоторым садизмом. Вот как он объясняет, почему такой преступник, как Раскольников, никуда от него не убежит (при этом обвинения Раскольникову Порфирий ещё не предъявляет):
Потому, голубчик, что весьма важная штука понять, в которую сторону развит человек. А нервы-то-с, нервы-то-с, вы их-то так и забыли-с! Ведь всё это ныне больное, да худое, да раздражённое!.. А жёлчи-то, жёлчи в них во всех сколько! Да ведь это, я вам скажу, при случае своего рода рудник-с! И какое мне в том беспокойство, что он несвязанный ходит по городу! Да пусть, пусть его погуляет пока, пусть; я ведь и без того знаю, что он моя жертвочка и никуда не убежит от меня! Да и куда ему убежать, хе-хе! За границу, что ли? За границу поляк убежит, а не он, тем паче, что я слежу, да и меры принял. В глубину отечества убежит, что ли? Да ведь там мужики живут, настоящие, посконные, русские; этак ведь современно-то развитый человек скорее острог предпочтёт, чем с такими иностранцами, как мужички наши, жить, хе-хе!
Но расчёт Порфирия совершенно верен: Раскольников, сам напрашивающийся на разоблачение, не может не втянуться в эту игру. Уверенный в своей исключительности, он пытается выиграть у следователя — но только глубже увязает: во всём виновата «проклятая психология», которая «о двух концах». Несмотря на «проклятую психологию», Порфирий действует очень рационально именно как следователь: по-своему симпатизируя Раскольникову — как «поконченный человек» может симпатизировать юноше, совершившему ошибку, но ещё не погибшему, — он объясняет, почему выгодно прийти с повинной: и «сбавка» будет, и Порфирию меньше работы. Трудно поверить, что такой прагматичный аргумент может убедить Раскольникова, но в конце концов и он приходится кстати.
Что значит «жить по жёлтому билету»?
Жёлтым был цвет документа, который в Российской империи получали проститутки вместо паспорта, — официальное название этого документа было «заменительный билет». Его выдавали проституткам, работавшим в официально разрешённых публичных домах, а зарегистрированные проститутки, работавшие в индивидуальном порядке, «на улице», получали специальный бланк Врачебно-полицейского комитета. В разговорной речи он также именовался жёлтым билетом. Как раз такой документ был у Сони.
Проституция в России была легальна с 1843 по 1917 год — на эту меру российское правительство решилось, признав бесполезность борьбы с подпольными борделями, рассадниками венерических заболеваний. У этой реформы не было цели облегчить положение женщин, занимавшихся проституцией. «Жёлтый билет» обязывал свою владелицу регулярно проходить унизительный административный и медицинский надзор. Если женщина желала оставить проституцию, это опять же требовало волокиты и было попросту опасно: став легальной проституткой, женщина чаще всего попадала в зависимость к хозяйке публичного дома, которая забирала себе весь её заработок (хотя порой в борделях возникало что-то вроде неформальных профсоюзов). Проститутки-одиночки, такие как Соня Мармеладова, шли на большие личные риски и зарабатывали мало. «Большинство женщин, промышлявших проституцией, предпочитали, конечно же, заниматься ею тайно», — пишут исследовавшие историю петербургской проституции Наталия Лебина и Михаил Шкаровский.
Образ проститутки у Достоевского не впервые появляется в «Преступлении и наказании»: у Сони Мармеладовой есть явная предшественница — Лиза в «Записках из подполья», нравственно не менее чистая, чем Соня. Лебина и Шкаровский замечают, что в классической русской литературе проститутка всегда показана как жертва: первые их появления в стихах и прозе Некрасова совпадают с началом движения за отмену проституции. Образ Сони встраивается в эту логику.
И ещё одна важная деталь. «Жёлтый билет» — часть скупой цветовой гаммы «Преступления и наказания»: жёлтый цвет — один из её лейтмотивов, названный в романе 30 раз. По замечанию комментатора Бориса Тихомирова, это «не собственный цвет вещи, но знак её порчи». Жёлтый — цвет петербургских стен и обоев. «Уныло и грязно смотрели ярко-жёлтые деревянные домики с закрытыми ставнями» — одна из последних картин, которые видит перед самоубийством Свидригайлов. Желтоватый — оттенок кацавейки на плечах процентщицы. «Жёлтый билетик» в романе — это не только документ проститутки, но и рублёвая банкнота. Это цвет Петербурга, из которого нужно бежать, хотя бы по той дороге, которую предлагают друг другу Соня и Раскольников. В эпилоге, в сибирском остроге, где они переживут духовное воскресение, жёлтый цвет не упоминается ни разу.
Почему Раскольников просит Соню Мармеладову прочитать ему о воскресении Лазаря?
Почему Достоевский выбирает именно этот отрывок из Писания, ясно в контексте всего романа: к истории воскрешения Лазаря, одного из главных чудес, совершённых Христом, отсылает «воскресение» Раскольникова в эпилоге. Но почему этот отрывок просит прочитать Раскольников?
В романе есть одна подсказка. Отправляясь к следователю Порфирию Петровичу, Раскольников собирается дурачить его: «Этому тоже надо Лазаря петь!» А сразу после обсуждения статьи Раскольникова с «наполеоновской» теорией Порфирий начинает расспрашивать его о вере.
— Так вы всё-таки верите же в Новый Иерусалим?
— Верую, — твёрдо отвечал Раскольников; говоря это и в продолжение всей длинной тирады своей, он смотрел в землю, выбрав себе точку на ковре.
— И-и-и в Бога веруете? Извините, что так любопытствую.
— Верую, — повторил Раскольников, поднимая глаза на Порфирия.
— И-и в воскресение Лазаря веруете?
— Ве-верую. Зачем вам всё это?
— Буквально веруете?
— Буквально.
— Вот как-с... так полюбопытствовал. Извините-с.
Мы помним, что Порфирий Петрович, притворяющийся простаком, на самом деле не говорит ни слова в простоте. Возможно, он выбирает в пример воскресение Лазаря именно потому, что, уже зная, что Раскольников — убийца, верит в возможность его духовного спасения (о чём сам скажет ему позднее). Раскольникову этот пример западает в голову — и, увидев на столе у Сони Евангелие, он просит прочитать именно о Лазаре. Выбор оказывается судьбоносным. Раскольников, с одной стороны, понимает, что вызывает Соню на предельную откровенность: «Он слишком хорошо понимал, как тяжело было ей теперь выдавать и обличать всё своё. Он понял, что чувства эти действительно как бы составляли настоящую и уже давнишнюю, может быть, тайну её». С другой — его потрясает, с каким истовым чувством Соня читает ему Евангелие от Иоанна; он знает, что в Петербурге Соня погибнет, и предлагает ей «идти вместе»: «Мы вместе прокляты, вместе и пойдём». Соня, читая, представляет себе, что и Раскольников сейчас по-настоящему уверует — так же, как свидетели «величайшего и неслыханного чуда». В конце концов так всё и случится — но не сразу.
Ретроспективно в «Преступлении и наказании» можно обнаружить тонкие аллюзии к этому евангельскому отрывку. Гроб Лазаря находится в пещере, заваленной камнем. Филолог Моисей Альтман замечает: «Приобретает особый смысл и то, что комната Раскольникова уподобляется гробу неоднократно, и то, что именно под камнем схоронил он награбленное у убитой им старухи».
Евангельские мотивы в «Преступлении и наказании» не возникли бы — или проявлялись бы гораздо слабее, — если бы Достоевский не ввёл в роман линию Мармеладовых. О Христе разговаривает при первой встрече с Раскольниковым Семён Мармеладов. Вот как видится ему Страшный суд:
И всех рассудит и простит, и добрых и злых, и премудрых и смирных... И когда уже кончит над всеми, тогда возглаголет и нам: «Выходите, скажет, и вы! Выходите пьяненькие, выходите слабенькие, выходите соромники!» И мы выйдем все, не стыдясь, и станем.
Это «выходите» — тоже параллель к евангельским словам: «Сказав сие, воззвал громким голосом: Лазарь! иди вон. И вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами». Мармеладов — пьяница, его дочь — блудница, но им будет дано по их вере.
Между прочим, эпизод с чтением Евангелия в первом варианте, отправленном Достоевским в «Русский вестник», был раза в три больше. Судя по всему, Соня не просто читала Евангелие убийце Раскольникову, но и по-своему трактовала его; возможно также, что следом за этой сценой давался первый намёк на любовное сближение героев. Всё это показалось публикатору Каткову чересчур скандальным — и он потребовал от Достоевского внести правки. В результате, по мнению литературоведа Валерия Кирпотина, текст был испорчен:
Как это ни парадоксально звучит по отношению к непререкаемому авторитету гения Достоевского и по сравнению с общепринятым мнением, в главе в самом деле чувствуются пропуски и швы. Глава является кульминацией всего романа. Однако кульминационность главы сглажена, отчасти даже стёрта. Мы слышим спор, мы видим борьбу Сони и Раскольникова, но нам не хватает звеньев, которые объяснили бы необратимость перелома, объяснили бы и то, почему столь расходящиеся между собой персонажи не теряют уверенности в возможность единства своего жизненного пути и своих высших жизненных целей.
Едва ли с этим можно согласиться. Несмотря на цензурное вмешательство, Достоевский переработал главу сам — и был доволен результатом. Возможно, Кирпотин привык, что душевидец Достоевский всё объясняет до последней чёрточки — но в кульминационной сцене романа как нигде оказывается уместна недосказанность, мерцание, подобное свету того свечного огарка, при котором, к неудовольствию Набокова, убийца и блудница «странно сошлись за чтением вечной книги».
В каком остроге сидел Раскольников и почему за ним поехала Соня?
Острог, где сидит Раскольников в эпилоге «Преступления и наказания», списан с Омского острога, стоявшего на Иртыше. Здесь Достоевский четыре года провёл на каторге; гораздо подробнее это место описано в «Записках из Мёртвого дома». Переживания Раскольникова в первый год каторги также автобиографичны — от работ, которые он выполнял, до конфликтов с другими заключёнными. Большинство биографов Достоевского связывает с каторгой перемену в его взглядах — поворот не только к религии и той идеологии, что позже назовут почвенничеством, но и к новому типу письма, далеко уходящему от принципов натуральной школы.
После каторги Достоевский отправился в ссылку в Семипалатинск, где познакомился с будущей первой женой — Марией Дмитриевной Исаевой. Она была замужем за чиновником Александром Исаевым — опустившимся пьяницей; после смерти Исаева Достоевский сделал Марии Дмитриевне предложение. Черты Александра Исаева сообщены Семёну Мармеладову, а некоторые черты Марии Дмитриевны, женщины гордой, жертвенной, великодушной — и в то же время «страстной, экзальтированной», — Катерине Ивановне Мармеладовой. Но кое-что от первой жены Достоевского можно увидеть и в образе Сони Мармеладовой. В первую очередь это вполне шекспировское (и, конечно, христианское) умение полюбить кого-то за страдания: именно так, по воспоминаниям знакомых, полюбила Мария Дмитриевна бывшего каторжника Достоевского.
Соня, самый чистый сердцем, самый религиозный человек в романе, ощущает себя «великой, великой грешницей» и не ищет себе оправданий. Дело не только в её положении проститутки: грешником вообще должен чувствовать себя всякий христианин. Принять страдание, отправившись за Раскольниковым в Сибирь, для Сони означает парадоксальный путь к новой жизни. Участвуя в спасении Раскольникова, Соня не приносит себя в жертву ему, но спасается вместе с ним — причём не только в «небесном» смысле, но и в «земном». Как жестоко, но справедливо объяснил Соне Раскольников, в Петербурге она в конце концов просто погибла бы. Далёкий сибирский город по сравнению с петербургским дном оказывается переменой участи к лучшему — хотя ясно, что эти соображения всегда готовой к самоотречению Соне в голову и не приходят.
Японский достоевед Кэнноскэ Накамура увязывает решение Сони последовать за Раскольниковым с гибелью Лизаветы. Лизавета с Соней были «сёстрами во Христе» — Лизавета подарила Соне свой медный крестик, который Соня надевает вместо своего кипарисового (его она отдаёт Раскольникову); Накамура напоминает, что схожая сцена обмена крестами есть в «Идиоте». У Сони точно такое же, как у Лизаветы, детское выражение лица, когда она пугается. На каторгу Раскольников берёт с собой Евангелие — то самое, которое Лизавета когда-то подарила Соне. Судьбы Лизаветы и Сони, таким образом, связаны: Соня отправляется с Раскольниковым, чтобы помочь ему искупить свой грех (в первой редакции романа Соня уверенно говорила, что Лизавета простит своего убийцу). Духовное обновление, которое происходит с Раскольниковым в финале, обещает им обоим счастливую жизнь в будущем — которое не кажется таким уж далёким, хотя до окончания каторги остаётся семь лет:
Они хотели было говорить, но не могли. Слёзы стояли в их глазах. Они оба были бледны и худы; но в этих больных и бледных лицах уже сияла заря обновлённого будущего, полного воскресения в новую жизнь. Их воскресила любовь, сердце одного заключало бесконечные источники жизни для сердца другого.
Они положили ждать и терпеть. Им оставалось ещё семь лет; а до тех пор столько нестерпимой муки и столько бесконечного счастия! Но он воскрес, и он знал это, чувствовал вполне всем обновившимся существом своим, а она — она ведь и жила только одною его жизнью!