28 ноября 2012 года. День, когда я осиротела, потеряв мою Альду, Лялю, Лю. Я изменяла и сокращала ее имя, прятала ее от смерти. Но это были только жалкие уловки , меня видели насквозь, и приговор был уже подписан.
Ляля слегла 12 ноября. Еще утром выходила из спальни в прихожую, ела и пила. Но на прогулку мы уже не вышли. Накануне я с трудом ее привела обратно, у нее подгибались задние ноги. Видеть это было мучительно, все восемь лет у меня перед глазами всегда возникал ее первый бег–еще свободный без всяких поводков бег-полет по зеленому лугу. Теперь она не могла идти, с трудом и, мучая ее, я ввела ее в подъезд, мы поднялись в лифте. На следующий день она еще вставала, очень трудно, но вставала, меняла место – от окна в угол, где лежала ее подстилка. Потом определила место окончательно, легла все же не в темном углу, а к свету и воздуху, к зеленым цветам в кадках. Легла на мою серую старую шубу, которую я ей подстелила. Все. Больше не встала.
Вечером я прилегла отдохнуть и закрыла глаза. Сразу отчетливо увидела следующую картину: из снега, метели вылетели нарты с запряженными белыми собаками- волками, у левой – белая, веселая, запорошенная снегом морда, средняя – полуотвернулась. Левую почти не видно. У Ляли ее чудовищная опухоль образовалась за два года на правой стороне живота, внизу. Сани выехали правым боком, кто на них и есть ли кто – не видно. Развернулись справа налево и умчались вдаль так же мгновенно, превратились в белую точку на белом падающем снегу. Видение было мне понятно, но это понимание я упорно отодвигала все оставшееся до ее ухода время. Я уверяла себя, что они же уехали, что был снег, а сейчас осень, еще нет снега. Я просила вышние силы оставить мне ее хотя бы еще ненадолго, еще немного, еще на день, на ночь. Но ей сказала: «Белые волки приезжали, Ляля, готовься!»
Вымоленное время кончилось утром 28 ноября. В ее последний день и последнюю ночь я все время подходила, с ней, ей не было уже больно. Больно было два дня назад, когда она плакала всю ночь и я сидела над ней утешала и сама плакала с ней. Я ей и себе говорила, что любовь не умрет, что мы все кто любили друг друга всегда будем вместе. Где-то там, уже в другом измерении и в вечности но будем вместе, иначе незачем было жить в мире этом странном.
И все боялась разбудить, помешать соседям. Ее просила потише скулить. Даже при своей невыносимой боли, она замолкала, слушалась как привыкла. Лежать могла только на левом боку, выставив свой правый- с огромной каменной багровой опухолью. Я делала примочки, от обезболивающих лекарств ее рвало. Есть уже не могла, но пила яйца сырые, брала в рот сырую говядину- знала толк в мясе, как можно от говядинки отказаться, но есть не могла. И голову поднимала с трудом. Вытянулась, вытянула вперед свою красивую голову со стоячими крупными ушами. Но была в сознании, меня узнавала до последней минуты, пыталась лизнуть мне руку, брала пищу с руки. Последнюю нашу общую в этом мире ночь мы все спали – мои четыре перепуганные кошки на кухне, я в гостиной, Ляля на выбранном ею месте у окна ,на боку, к свету.
Я проснулась в начале восьмого утра. Вошла к ней, с замиранием сердца как все эти последние дни. Бок, накрытый серой чистой мешковиной слабо вздыхал. Она была жива. Подняла с трудом голову. Ясные живые человеческие глаза с болью. Есть не могла, яйцо только лизнула. Но стала жадно пить. Потом я поняла, что это была смертная жажда. Не могла напиться холодной воды, которую всегда так любила, опустила бессльно голову рядом с чашкой. Я вышла на кухню. Час пробил. Услышав звук, быстро вернулась и застала последний миг. Девочка моя чистая извергла всю воду, вымыла все внутри себя, вытянулась на подстилке и вздохнула в последний раз. Все. Глаза никак не могла ей закрыть, так и смотрела на меня ясными карими блестящими от слез глазами. Зубы плотно сжаты. Все. Все долги заплачены. Теперь я не ваша. Отслужила. Теперь свободна. Ушла, волки унесли душу собачью.
Они бы еще ночью ее забрали, но я так просила, бросала им мясо с балкона. Вот и вымолила-оставили до утра, и она не мучилась. Мы с ней всегда выполняли честно свой долг. И тут она мне позволила вовремя уйти на работу, не опоздать. Долг прежде всего. А она, пока я читала детям не очень нужную им лекцию, тихо остывала под чистой серой мешковиной.