Байка-быль
Бабушка моя, Екатерина Павловна, 1890 года рождения, сказывала, как однажды, еще отроковицей, ехала она с отцом с рождественской ярмарки. Январский полдень был радостно светел, хотя и лют: воздух аж звенел от мороза и колыхался кристальным маревом. Но, как говорится, не бывает худой погоды, есть лишь худая одежда. Наши ездоки были экипированы добротно.
Отец, намотав на руку вожжи и свесив ноги в обрешетку розвальней, подремывал. Катя, укутанная по макушку в безразмерный тулуп, лежала на соломе и представляла, как будут они дома с маленьким братом примерять обновки и разбирать игрушки и как обрадуется гостинчику, купленному у заезжего коммивояжера, давно и тяжко хворавшая мама:
уж больно она любила шоколадный бон-бон*.
Гнедуха, дыша инеем, неспешно трусила по проселку, одетому в скрипучий наст. Она и без вешек всегда находила дорогу домой.
Вдруг кобыла заржала, задергалась и остановилась. Растревоженные седоки встрепенулись: с чего бы волноваться скотине? Оказалось, что встала она аккурат напротив старого кладбища. От него до дому было уж рукой подать.
И все было будто бы как обычно, разве что с краю чернел свежий холмик мерзлой земли, обложенный еловым лапником, да желтел простой сосновый крест. Вчерашняя могилка совсем еще юной девушки, умершей днями от чахотки.
Саму-то Катя ее не знала. Село у них было большое, аж на четыреста домов. Но печальными слухами земля полнится.
Горестно вздохнули, перекрестились и хотели было ехать дальше, но лошадь стояла как вкопанная и лишь водила обезумевшими глазами.
Что-то необъяснимо тревожное закралось и в души людей.
Катя подняла голову и вдруг почувствовала, как волосы ее, туго сплетенные в косу и упрятанные под два платка, простой и пуховый, у корней зашевелились от ужаса…
Прямо над могилкой, но чуть выше макушек старых берез, парила в синеве одетая в белое подвенечное платье** девушка, как будто бы гробом ей теперь был весь небесный купол.
Видение было настолько явным, что можно было рассмотреть и русую косу, прикрытую кисеей фаты, и синеватые кончики сложенных на груди пальцев, с вложенными в них бумажными незабудками, и мелкие рюши по вороту, и заостренный профиль почти детского личика.
Отец, не подавая виду, что ему тоже дико, снял шапку, слез с саней, достал бонбоньерку с шоколадом из котомки, положил, с поклоном, на девичью могилку и снова перекрестился.
А потом прикрыл глаза перепуганной Гнедухе той же шапкой да так и повел в поводу. Прочь от миража.
А оцепеневшая Катя так и не смогла отвести глаз. И все смотрела и смотрела назад… И мертвая все не исчезала. Она была видна до тех пор, пока дорога не пошла с горки.
А как поднялись на возвышенность, уж стемнело.
Дома их встретила чудом вдруг выздоровевшая мама.
Но ни про конфеты, ни про то, что случилось в пути, Катя с отцом ей так ничего и не сказали.
03.04.2020
(с) Алена Подобед
____________________________________________
*Bon-bon по-французски означает «конфета», отсюда и происходит слово «бонбоньерка».
** В те времена девственниц хоронили в подвенечном.