Когда шли разговоры о том, что можно из Тбилиси перевестись в Московское хореографическое училище, я еще ничего не знал о том, кто там преподает и какие там педагоги. Я только слышал, как все говорили: «Вот хорошо бы попасть к Пестову». И поскольку Пестов был человеком, о котором мало писали и мало говорили, узнать о нем было практически невозможно. Накануне моего поступления в Московское хореографическое училище я увидел его фамилию в буклете V Международного конкурса артистов балета в Москве, где он числился педагогом Александра Ветрова — танцовщика, выступление которого произвело на меня самое сильное впечатление.
1987 год был юбилейным для Тбилисского хореографического училища, в котором я учился. Это был год его семидесятилетия, и на экзамены приехали педагоги из главных училищ страны — Московского и Ленинградского. Экзамен в моем классе принимали Наталья Золотова и Александр Прокофьев. После экзамена они поговорили с мамой, и Прокофьев сказал, что с удовольствием взял бы меня в своей класс, но я был на год младше детей, которых он учил.
Именно с подачи этих замечательных педагогов я попал в класс Пестова. Поток, на который меня определили, был переполнен. Мест не было, и без желания Пестова для меня никто не стал бы делать исключения. Единственное, о чем меня предупредили перед первым сентября, так это о том, что Петр Антонович отличается тяжелым характером, и что это самый строгий педагог Московского училища.
Наша первая встреча прошла довольно занятно. Как в представлении ребенка должен выглядеть педагог по классическому танцу? Высокий, стройный мужчина. И вот бежим мы по коридору и видим: стоит дяденька в сабо на толстой подошве. Но даже в них он был ниже меня ростом, несмотря на то, что мне было всего 13 лет.
Будучи послушным грузинским ребенком, которому дали дома цветы, я пришел к педагогу с огромным букетом роз и говорю: «Здравствуйте, я к вам в класс». И вместо того чтобы поднять на него голову, смотрю сверху вниз. Пестов взял цветы, отшвырнул в строну и, заикаясь, ответил: ну и идите мол в класс!
Я был настолько удивлен, что сразу сказал своим одноклассникам: «А что вы его боитесь-то, он же такой маленький!» Но буквально через секунду понял, как сильно ошибся.
Как выяснилось впоследствии, Петр Антонович нашу первую встречу тоже запомнил. Увидев меня, он сразу определил: «Тщеславия у мальчика больше, чем сам мальчик». В действительности в профессиях, связанных с движением, где очень высок уровень конкуренции, качество это совсем не плохое и даже необходимое для достижения цели. В стремлении быть первым — сожмешь зубы и сделаешь через «не могу». Но главное — чтобы это стремление не перехлестывало через край. Вот здесь-то и нужна строгость.
Мы не просто боялись Пестова. Мы перед ним трепетали, потому что очень любили и уважали его. Я не могу себе представить, как ему удавалось, чтобы дети такого сложного возраста были настолько дисциплинированы в классе, работали все выходные напролет, приходили на дополнительные занятия в любую свободную минуту. В глубине души мы, конечно, мечтали о том, чтобы поиграть во дворе, но озвучить эту мечту никто не осмеливался.
У Пестова были свои критерии для учеников: шалопаи, затем ученики, которым все дается легко (такие, как Володя Малахов), — значит, они должны в десять раз больше стараться, и «трудолюбивые», как Гена Савельев. Это не значило, что все остальные трудолюбивыми не были, но переубедить Пестова было невозможно. Если ты попадал в какую-либо из категорий, о переходе в другую не могло быть и речи.
Для себя Петр Антонович почему-то решил, что я похож на Малахова, хотя общего у нас было мало. Кроме способности высоко поднимать ногу и хороших балетных данных, можно сказать, ничего не было. Но все это я узнал позже. По первости я даже не мог понять, с кем меня постоянно сравнивают, так как Володя окончил училище за год до моего поступления, и я никогда его даже не видел. Но Петр Антонович склеил меня с ним в своем сознании настолько, что все претензии к Малахову, накопившиеся за восемь лет его учебы, потоком выплеснулись на меня. «Ты как Малахов!» — мог внезапно воскликнуть Пестов. И далее следовал град обвинений в поступках, к которым я не имел отношения, о существовании которых не знал и даже слышать не мог, так как в то время учился в другом городе.
На «трудолюбивых» он голоса никогда не повышал, говорил с ними уважительно, деликатно предлагал что-то исправить. Зато нам доставалось по полной программе.
В субботу он говорил: «Суббота — черная работа. Завтра вы будете отдыхать, значит, сегодня — двойная порция всего...». Или: «Завтра Восьмое марта, вся страна отдыхает. Но это женский праздник. Кто хочет, пусть придет завтра в класс». И не дай бог было не прийти! Он все время повторял: «Я свой хлеб даром не ем и вам не дам!»
На протяжении всех школьных лет я часто рыдал из-за Пестова, но всегда очень любил его и люблю до сих пор. Несмотря на тяжелые воспоминания, которые вполне могли бы привести к нашему разрыву, я прекрасно осознаю, чем ему обязан.
Он выгнал меня из класса уже на второй день. Решил, что я не стараюсь, а я просто не сразу освоился с его объяснениями. Потом мне стало скучно повторять по триста раз одно и то же движение, когда у меня все получалось с первого раза, и весной я начал глядеть в окно. Рядом с окном стояла береза, на которой вороны свили гнездо, и происходящее там занимало меня гораздо больше балета. Оказавшись в коридоре, я от обиды часто плакал. А проходившие мимо педагоги утешали:
«Радуйся, что выгнал. Значит, будешь звездой! Все, кто стоял на этом месте, стали звездами».
Вынужденные «прогулки» в коридор стали для меня регулярными. При этом нельзя было ни уйти оттуда, ни стоять, прислонившись к стене. В любой момент могла открыться дверь, и был бы скандал. Если на другой день Пестов, входя в зал, закрывал за собой дверь, значит, ты не мог туда войти. Если же он оставлял ее открытой, можно было последовать за ним. Иногда он задавал тебе вопрос сразу, иногда — в следующие 45 минут: «Зачем ты пришел?» — «Я хочу заниматься». —«Мы здесь не занимаемся, а учимся». В следующий раз ты спрашиваешь: «Можно прийти учиться?» — «А мы здесь не учимся, мы работаем». В конце концов ты уже говорил: «Здравствуйте, Петр Антонович. Можно прийти заниматься, учиться, работать, страдать и мучиться»...
Когда я потом его спрашивал: «Почему вы мне говорили, что все плохо, почему доводили меня до слез, чтобы я все время чувствовал себя ущербным, уродливым?» Он отвечал: «Я не мог тебе сказать, что ты делаешь все лучше всех, мне надо было остальных двенадцать детей дотянуть до твоего уровня». Мне казалось, что он мной вообще не занимался. А мои бывшие одноклассники вам скажут, что он занимался только Цискаридзе. Конечно, его педагогический метод был очень жестким, но ребенка невозможно добрыми словами заставить вытянуть ногу. В спорте, музыке, балете даже рукоприкладство необходимо: как иначе заставить мышцу напрячься, если она не напрягается? Петр Антонович добивался результатов жутким экзерсисом. Одно движение мы могли делать по 3 часа. Но самое страшное начиналось тогда, когда он входил в класс и говорил пианисту: «Спасибо, вы свободны». И мы занимались под счет. РАЗ, а ДВА могло наступить через 20 минут. Нога уже дрожит от напряжения. Но не дай бог, если кто-то ее опустит — все сначала. И потом твои же соученики тебя еще и побьют: из-за одного ведь мучились все. Звучит жестоко. Но мышцу по-другому не выучить. И в этом я с Пестовым абсолютно согласен.
В школе мы танцевали в школьных спектаклях. Но пока он не доводил тебя до слез, ты на сцену не выходил. Когда я пришел в театр, моя карьера быстро пошла вверх. И мне стали делать гадости буквально со всех сторон. А так как я мог танцевать даже в состоянии истерики, мне было все равно. Вот тогда я ему позвонил и сказал: «Спасибо! Вы воспитали мой характер. Если сейчас рухнет стена, выключат свет, а через минуту включат, танцовщики будут лежать трупами, а я продолжу танцевать на руинах. У меня есть программа, и я с ней выйду на сцену, что бы там ни было». Он воспитал в нас стержень.
В отличие от остальных педагогов, преподававших в школе, Пестов учил нас не только движениям, но и поведению в жизни, заставлял читать, как ему казалось, нужные для этого возраста книги, которые не входили в школьную программу, слушать оперу и классическую музыку, ходить в драматический театр, посещать музеи — и всегда высказывать свое мнение. Несколько раз за год он обязательно приглашал нас к себе домой с родителями, так как в то время видео практически ни у кого не было, а ему ученики подарили видеомагнитофон. Он показывал нам привезенные с Запада записи балетных спектаклей, о которых мы даже представления не имели. Ставил записи опер, рассказывал о них, а в конце, чтобы не казалось, будто день прошел напрасно, обязательно показывал какой-нибудь интересный фильм.
Особое отношение ко мне Пестова началось с такого эпизода. В один из дней, когда мы пришли к нему домой и уже посмотрели балет и послушали оперу, он сказал: «Сейчас я поставлю арию. Я уверен, что никто из вас не скажет, что это. Но, может, вы назовете хотя бы имя композитора или страну, которую он представляет». И поставил арию из оперы «Дон Карлос» в исполнении Марии Каллас. А незадолго до моего отъезда из Тбилиси там ставили эту оперу с Паатой Бурчуладзе, и ученики балетного училища, как обычно, участвовали в мимансе. Мы прослушали арию, и Пестов говорит: «Ну, кто скажет?» Я его очень боялся, но поднял руку. Он спросил: «Ну, что ты, «тцытцыдритца», можешь мне сказать?» Я ответил: «Это Джузеппе Верди, «Дон Карлос», 4-й акт. Ария Принцессы Эболи». С ним был не просто обморок, он остолбенел. Он не предполагал такого знания музыкального материала.
Петр Антонович стал меня расспрашивать, и, к своему большому удивлению, понял, что все те музыкальные произведения, которые он нам ставил, я слушал далеко не в первый раз и мог сам ему многое рассказать. В оперный театр и консерваторию меня водили чуть ли не с трех лет, и мама мне подробно обо всем рассказывала, читала программки и буклеты.
Выяснив, сколько я всего переслушал и сколько музеев посетил, Пестов стал относиться ко мне серьезно. Перевел от бокового станка к центральному. Ругал по-прежнему, но тон изменился. И вместо кличек, в обращении ко мне иногда даже стало проскальзывать «Николай».
Долгое время Пестов не мог подобрать ко мне ключ, найти такую точку, ударив в которую, он мог бы заставить меня собраться. Испробовав все — и юмор, и крики, и выгоны, видно, от безысходности, он как-то сказал: «Николай, тебе Господь дал так много, что если ты всем этим не воспользуешься, он тебя за это накажет». Пестов сказал это чисто инстинктивно, не зная, что семья моя была набожной и воспитывали меня в жесткой религиозной традиции. Слова эти так на меня подействовали, что в моих глазах он впервые увидел ужас. С тех пор он стал часто использовать этот прием, который срабатывал всегда безошибочно, и поэтому криков с его стороны стало намного меньше.
Петр Антонович — действительно уникальный человек. Человек феноменальных знаний и редкого педагогического дарования. Свое ремесло он знал фантастически. Он сыграл важнейшую роль в формировании моих юношеских представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо, что такое красота, что такое балет или опера, как слушать музыку и как под нее двигаться — всему этому научил меня Пестов.
Петр Антонович не разрешал нам дарить ему подарки и цветы. Он говорил: «Если хотите поздравить меня с праздником, я приму только то, что вы сделаете своими руками». С этим связано немало забавных историй.
Однажды на Рождество мы все ему что-то готовили. Я смастерил куклу из ниток, а мой одноклассник слепил из глины фигурку танцовщицы, ноги которой утопали в цветах. Пестов внимательно рассмотрел подарок и стал интересоваться: «А почему ноги-то у нее в цветах?» На что автор ответил: «Петр Антонович, у меня просто ноги не получились, и я решил их цветами прикрыть». Реакция последовала незамедлительно: «Надо взять на вооружение! Но, боюсь, на экзамене у меня никакой зарплаты не хватит, чтобы букетами прикрыть тебя от комиссии». Едкий в комментариях, он тем не менее бережно хранил все наши подарки, и мне очень приятно, что та моя кукла висела у него на лампе на рабочем столе.
Пестов заставлял нас думать. Закладывал фундамент, на котором должна формироваться личность. Развивал воображение. Давал читать книги, а потом заставлял писать по ним сочинения. Недлинные, главное было — высказать свое мнение и сделать это искренне. Мы писали двойную порцию сочинений: на занятиях по литературе и у Пестова. Он нам устраивал форменные допросы по балетам. Кто поставил? Что и почему там происходит? Приносил записи опер, заставлял слушать. Или, допустим, покажут по телевизору концерт трех теноров, а на следующий день он всех спрашивает, что за арии там исполнялись и как нам понравилось.
Так как Пестов работал в школе уже много лет, он легко чувствовал, если мы говорили неправду или хотели слукавить, поэтому провести его было невозможно. Разговор о том, что я не успел выучить уроки или что я плохо учусь по общеобразовательным предметам, был немыслим, поэтому ученики Пестова почти всегда были очень прилежны. Если кто-то начинал учиться плохо, Пестов не допускал его в класс пока тот не подтягивался, объясняя это тем, что в балете главное голова, а не ноги.
На протяжении всей своей долгой карьеры в московском училище, где он проработал 34 года, Пестов вырастил огромную плеяду танцовщиков, которые танцевали и танцуют во всех ведущих театрах мира. Многие его ученики руководят большими коллективами. Будучи гротесковым танцовщиком и исполняя, в основном, второстепенные партии, Пестов выпускал исключительно премьеров, которые сразу же занимали главенствующее положение в любой труппе, куда приходили работать. Один его друг высказал верную мысль: Пестов с детства мечтал быть премьером. И эту мечту, всю свою любовь к сцене, все свои знания он реализовывал в своих учениках. В моем классе было 13 человек, и все, так или иначе, стали премьерами в разных театра мира, несмотря на очень разные способности. Я считаю, что в этом только его заслуга.
Он владел множеством бесценных профессиональных секретов. Например, все учат прыгать, а Пестов учил приземляться после прыжка. Мы учились, еще у станка, делать это бесшумно. При прыжке он учил нас не распускать мышцы до самого приземления. Обращал наше внимание на то, как прыгают кошки, учил делать движения без швов, танцевать так, как поет Мария Каллас: чтобы движения перетекали одно в другое, как высокие и низкие ноты при пении или слова в стихотворении. Чтобы, двигаясь, ты чувствовал, что вот-вот сам запоешь. Благодаря Пестову cantilena, legato, staccato стали для меня не только музыкальными, но и балетными терминами.
Помимо этого мой педагог четко понимал физические возможности подростков. Когда я был еще маленьким, он запрещал делать какие-то вещи, считая, что это может мне повредить. Не разрешал делать «трюки», спасал от непосильных для нашего возраста перегрузок на неокрепшие связки. Поэтому при огромной репертуарной нагрузке я протанцевал в театре без единой травмы 12 лет. И впоследствии, пережив несколько сложных операций, сумел вернуться в профессию лишь благодаря той базе, которая была им заложена в детстве.
Григорович обожал его учеников, потому что было ясно: они никогда не подведут. Если завтра вдруг потребуется станцевать новый балет, пестовский ученик пойдет и выучит. Григорович приглашал Пестова и в Большой театр, давать классы. Но Петр Антонович отказался. Он считал, что, будучи школьным учителем, не имеет права входить в зал, где будут стоять Васильев и Лавровский, не имеет права им преподавать. Он и с нами на следующий день после государственного экзамена в шутку здоровался так: «Здравствуйте, коллега!» — подчеркивая тем самым, что с этого времени мы перестали быть его учениками.
Когда после окончания училища я попросил его со мной поработать, он ответил: «Нет, Коля, не могу, потому что ты уже больше, чем я». — «Ну как, как я могу быть больше вас?» — «Ты артист, с тобой теперь надо работать, как с артистом. А я работаю с учениками. Я тебе могу просто высказать свое мнение». И для меня оно всегда было очень дорого и важно.
Из рук Пестова я получил не только профессию артиста балета, но и начал получать профессию педагога, поскольку сразу после того, как я окончил хореографическое училище, он взял меня к себе на курс и начал учить азам преподавания. В конце учебы каждому из нас он давал наставления и делал прогнозы на будущую творческую жизнь. Не все мы ему тогда поверили, но оглядываясь назад, я понимаю, как он был прав.
Учеников Пестова видно сразу: в какой бы театр ты ни пришел на класс, ты издалека определишь — этот танцовщик учился у Пестова. Он оставляет неизгладимый след в каждом, к кому прикасалась его педагогическая рука. Он заложил тот фундамент, на котором я и все его ученики смогли построить свою артистическую карьеру.
Я старался приглашать его на все свои премьеры. Для меня было очень ответственно, если он приходил на мои спектакли. И я с большим трепетом танцевал в его присутствии. До самого конца для меня одно их самых главных мнений, к которому я прислушивался, — это было мнение Пестова.
После того как впервые станцевал Паганини, я увидел, что он стоит в первом ряду и по щекам у него текут слезы. Я ему позвонил, и Петр Антонович сказал: «Деточка, если ты можешь столько движений, столько музыкальных фраз исполнить, моя жизнь не прошла даром. Это были слезы радости, потому что я увидел, как музыкально ты танцевал». Для него вообще критерий «музыкально» всегда самый главный.
И несмотря на то, что весь процесс обучения был очень сложным, и приходилось много терпеть, наверное, в театре мне было бы гораздо сложнее, если бы мне не пришлось пройти такую «детскую» подготовку у Пестова. В его жесткости была прежде всего мудрость и любовь к каждому из нас и нашей будущей жизни, к профессии, которой он так беззаветно служил до конца своей жизни. И самое главное, чему он нас учил, — это то, что нужно оставаться честным к своей профессии, иначе она отомстит. Он всегда говорил нам, что «в свой хлеб плевать нельзя». А когда мы жаловались, неизменно повторял: «Бог терпел и нам велел».
После смерти супруги Пестов стал очень одинок. И о нем долго никто ничего хорошего не говорил. В 1999 году, когда ему исполнялось 70 лет, я пришел в журнал «Балет» и попросил: «В этом году у Пестова юбилей. Пожалуйста, дайте ему премию вашего конкурса “Душа танца”». Мне ответили: «Мы не можем, у нас уже все премии распределены». Тогда я предложил им ввести новую номинацию «Учитель». Они так и сделали, и Пестов совершенно заслуженно получил звание «Лучший учитель».
На концерте по случаю вручения этой премии мы с Галей Степаненко танцевали в его честь па-де-де из балета «Раймонда». Позднее Петр Антонович сказал мне, что когда ему бывает грустно, он просматривает именно эту запись. Это высшая похвала, какую может получить ученик от педагога. Значит, не зря он со мной мучился.