«Предела нет!» - этот девиз много лет сопровождал меня везде и всюду, я писала его на стенах, во всех блокнотах, жила им и безоговорочно в него верила. Я бунтовала постоянно, с разной интенсивностью, к месту и не к месту, очень болезненно реагируя на любые формы запретов. Тема ограничений — очень важная тема в моей жизни, через которую я узнавала себя, свои возможности и, конечно, свои пределы.
Сейчас, пережив не одну серию побегов, закрытых и открытых бунтов, прямых противостояний и конфликтов, отстаивая свою свободу и свои права на свою жизнь, прежде чем найти внутренний компромис, точку покоя и тишины, баланс между свободой и обязательствами перед собой и перед другими людьми, я вижу, что каждый из нас проходит свой опыт рабства и ограничений в различных формах. Это как условие этого мира. Квест, который способен тебя вывести на новый уровень Игры.
Например, моего папу его мать привязывала верёвкой к ножке стола и придвигала к нему ящик с гвоздями, чтобы ему было с чем играть. Потому что она в колхозе с утра до вечера, муж пьёт и под горячую пьяную руку может попасть ребёнок, как и случилось с одним из её детей раньше. Она так заботилась о младшем. Меня же, мама сдавала в ясли с 8-ми месячного возраста. Там меня сажали в ящик комода, задвигали так, чтобы я не вылазила, и меня легче было бы контролировать. К вечеру я была обессилена от многочасового крика и быстро засыпала на руках мамы по дороге домой. Коляски у нас не было. Мама переживала и часто мне рассказывала о жестоком обращении со мной, возмущаясь порядками детского сада, поясняя, что из манежа я очень быстро выбиралась, единственная из детской группы. Поэтому за мной был особый уход.
В первый раз я убежала из дома в 5 лет. Как раз, когда мама запретила мне видеться с моим другом Ромкой, наказывая меня таким образом за беспорядок в комнате. Помню свою решимость уйти и не возвращаться. Только вот дальше своего дома я уходить побоялась. Там были бродячие собаки и большой пустырь, где взрослые мальчики гоняли в мяч. Я просидела под подъездом пару часов. Потом вышла моя мама, и сказала, что остывает борщ и макарошки. И так как она уже не злилась на меня, я её тоже простила.
Помню сетчатый забор вокруг детского сада и мир в ромбик сквозь этот забор. Помню, как я со своей подружкой, которая играла каждый год лисичку на новогоднем утреннике, вылила манную кашу в зимние сапоги нашей воспитательницы, после того, как она устроила демонстративную поучительную «казнь» одному мальчику за то, что он быстро бегал по игровой комнате и задирался. Она поставила его в угол лицом к группе, сняв перед этим с него трусы. Мне было так за него обидно и зло! Когда вечером она кричала на нас всех, обещая вывести на чистую воду тех, кто испортил ей сапоги, мы только тихо переглядывались, сдерживая улыбки. Это непередаваемое чувство слабого, который одержал победу над сильным!
Школа мне не зашла. Хотя, я старалась хорошо учиться и мне нравилось видеть, когда папа мной гордился. Но мне было в школе очень грустно и уныло. Ужасно было вставать ночью, сонно натягивать огромный комбинезон на школьную форму. Следить за белым воротничком, помнить о сменке, о том, чтобы ничего не забыть в карманах пальто, потому что воруют всё. Меня раздражал ядовитый жёлтый свет в классе на первом уроке математики. Вообще, образ выступающей из темноты школы с жёлтыми окнами, меня погружал в какую-то вселенскую тоску и оцепенение. Радость ко мне начинала возвращаться после 2 переменки, когда я успевала перекусить бутербродом с варёной колбасой, который делала для меня бабушка. Теперь она у нас жила, редко выходя из нашей с ней комнаты, разве что на кухню - приготовить что-то для меня.
В школьные годы я находилась в постоянном поиске возможностей не ходить в школу. Во втором классе, весь декабрь, я каждый день вечером выходила босиком на балкон в ночной рубашке, голыми ногами на снег, чтобы заболеть. Не сработало. Я закалилась и только через несколько лет, в 6-м классе поймала свой первый бронхит.
Мои родители не любили ходить в школу на собрания и вся коммуникация классного руководителя с ними осуществлялась через записки. Я быстро научилась писать прописью, сообразив, что записками можно решать некоторые проблемы, без участия родителей. Прогуливать уроки я начала в третьем классе. Когда я классной руководительнице через одноклассницу передала первую фальшивую записку от моей мамы о том что я заболела и сегодня меня в школе не будет, я так переживала, что действительно не вылазила из постели весь день, скованная жутким страхом разоблачения. Прогуливать мне было не где и не с кем, и так как я жила с бабушкой, то я сказала бабушке, что весь наш класс отправили домой, потому что наша учительница заболела. Она поверила, а у меня началась тайная жизнь, в которой каждый знал про меня то, что я рассказывала о себе и у никого не было полной картины реальности.. Это помогало мне себя уважать и смягчало чувство безысходности. Иногда скрытый бунт лучше, чем покорность.
В 8-м классе я очень хотела попасть в школьный ансамбль. Там уже было две вокалистки-десятиклассницы и третья была совсем не к месту. Мне тактично отказали. Тем не менее, я приходила на каждую репетицию и сидела под дверью «коморки, что за актовым залом». Через пару месяцев надо мной сжалился весь коллектив и мне предложили спеть на выпускном песню «В горнице моей светло». Я очень старалась. На репетициях пацаны из нашего ансамбля подкалывали меня, в голос подпевая: «матушка возьмёт ружьё молча вышибет мозги». И вот на генеральной репетиции, где присутствовала директор школы, на моём первом серьёзном вокальном испытании перед настоящей публикой, я от волнения так и спела в завершении песни — тоненьким вдохновенным робким голоском: «матушка возьмёт ружьё-о-о-о молча вышибе-ет мозги-и-и» Помню бледное лицо руководителя ансамбля, машущего руками, окаменевшего гитариста и поднятую бровь директриссы. И её фразу: «допоётесь вы у меня». На сцену меня выпустили только в следующем году. Но я всё-равно не огорчалась. Петь я любила всегда и готова была ждать любой возможности столько, сколько нужно.
Но, также как вода точит камень, также как ветер задувает свечу, также и я, под перманентным давлением социума, к окончанию школы, была практически укрощённой молодой кобылицей. Почти послушной, почти усвоенной и разжеванной реалиями реальной реальности. Около 4-х лет я пробыла в сомнамбулическом состоянии: вялое студенчество с вялыми жизненными горизонтами. Я начала себя терять и мои слабые попытки противостоять перспективам своей жизни всё чаще терпели крах. В меня начали просачиваться цинизм и ожесточение. Я стала всё глубже прятать свои мечты и терять надежду на чудо.
По-настоящему первый взлом внутренних ограничений и тема Свободы уже в новой, более взрослой трактовке пришла ко мне с книгами Карлоса Кастанеды. Это было так оригинально и сильно! Это был поток свежего воздуха! Я не могла им надышаться! Я видела вокруг подтверждение всех слов Дона Хуана. Я практиковала как понимала, сновидела и жаждала встречи с магической группой. Я хотела раз и навсегда НАХРЕН взорвать эту человеческую глупость изнутри и снаружи! Это был 1998 год. Мир трещал по швам и неприкаянность была доведена до предела. Моё юное сознание требовало кардинальных перемен не только в моей жизни, но и во всём мире.
Наконец-то мой бунт был понятен мне самой и хорошо структурирован в терминах Пути Воина. Больше социальные задачи меня не смущали. Я действовала из сновидения, с профессионализмом сталкера и амбициями нагваля)). Я увидела проход за грань. Туда, где ПРЕДЕЛА НЕТ. Это был первый взлом моей индивидуальной матрицы.
Кстати, книги Карлоса принёс мне Олег. Мы до сих пор спорим по некоторым моментам.