Безжалостно быстро наступило утро выходного дня. Не успел Яков Насреддинович Ниязов сомкнуть свинцовые веки, находясь в сладостном вечерне-пятничном угаре, как грянул новый день. Его первыми вестниками стали колоритные протестующие возгласы Григория Израилевича Сопельника. Тот факт, что Григорий Израилевич протестует, был ясен даже человеку редкой тупости, коим Яков Насреддинович вовсе не являлся.
- Я протестую, протестую самым некультурным образом! – словесно изгалялся Сопельник, - Отворяй немедленно, Яков Насреддинович, татарское твое лицо!
Открывать Ниязов не спешил. Все дело в том, что на вчерашнем светском рауте в квартире Якова Насреддиновича Сопельник повел себя откровенно вульгарно и в присутствии уважаемых коллег Ниязова по работе, отозвался крайне нелицеприятно о шансах ярославского «Шинника» в предстоящем матче против итальянского «Ювентуса». Тем самым Сопельник мгновенно обрек себя, а заодно и всех здравомыслящих потомков Моисея на праведный гнев собравшихся персон. У Григория Израилевича незамедлительно разбился нос и очки, после чего он с позором был выставлен вон.
Судя по утреннему дебошу, Сопельник окончательно пришел в себя и явно жаждал мщения.
- Немедленно пошлите за Прохором, он таки рассудит нас окончательно! – не унимался за дверью Сопельник, слабо надеясь на отзывчивость соседей по подъезду и нервно стуча в дверной косяк костлявым кулачком, - Причем факт татарского ига достаточно спорен, а мною отрицается вовсе!
Даже не смотря на завершающий весьма скандальный аргумент, Яков Насреддинович хранил могильную тишину по эту сторону старой обшарпанной двери, хотя понимал, что посылать за Прохором уж никак не следует, ибо явление его почти наверняка превратит мирное субботнее утро в сплошную череду жестоких потерь.
Автослесарь Прохор Савкин, живший этажом ниже Ниязова, был тем человеком, чью голову довольно редко посещала какая-либо конструктивная мысль даже "на сухую", ну а наутро после вчерашних возлияний, Савкин обычно находился в некоем "особом" состоянии. Японские самураи называли это "сатори", или состояние безмыслия, обучаясь и практикуя его годами. Прохор же, имея довольно скудное представление о Японии вообще и о самураях в частности, входил в состояние "сатори" мгновенно и пребывал в нем практически постоянно, на зависть всем японцам. Здесь следует заметить, что тщедушный Сопельник, хитро используя механизмы психологического манипулирования, непостижимым образом превратил грозу всего квартала громилу Савкина в своего личного друга. Как Сопельник сумел наладить диалог с Прохором и одержать столь трудную психологическую победу, понять никто так и не смог, потому как словарный запас гражданина Савкина составлял максимум 5 цензурных слов, да и то в минуты наивысшего душевного подъема, который случался преимущественно в день получки. В остальное же время Прохор пользовался энергичными междометиями и языком грубых жестов.
Внезапно негодующие вопли Григория Израилевича смолкли. Но напрасно Яков Насреддинович воздал хвалу небесам. Сопельник вовсе никуда не ушел, просто его кулачок весьма неудачно соприкоснулся с дверным косяком при очередном ударе и неустрашимый борец с татарским засильем тихо пискнув, грустно осел на пол. Так он сидел довольно долго, сморщив личико и, уподобившись большому неуклюжему птенцу, тряс большеносой головой, будто хотел клюнуть негодного Якова Насреддиновича в отместку за все свои вчерашние и сегодняшние несчастья.
Помедлив минут пять после внезапного завершения утренней агрессии, Яков Насреддинович соколом спорхнул с продавленного дивана, проворно метнулся к двери и весь обратился в слух. Не услыхав ничего подозрительного, Ниязов мигом распрямился и, гордо вскинув подбородок, плавно шагнул вглубь своих апартаментов, по праву рассчитывая, как минимум, на боевую ничью. Цветастые сатиновые трусы победным знаменем колыхались на коротких жилистых ногах Якова Насреддиновича, явственно обозначая стойкость и нерушимость защитников татарской цитадели.
На втором шаге из-под двери до Ниязова донесся виноватый, со страдальческой хрипотцой, голос Сопельника.
- Отопри же засовы, и забудем все былое, друг!- мгновенно развернул вспять свой внешнеполитический курс Григорий Израилевич. А, надо заметить, подобные метаморфозы происходили с ним достаточно часто в силу врожденной интеллигентской нервозности и вытекающей из нее частой смены настроения.
Ниязов замер на пол - шаге и, окончательно смирившись с потерянным субботним утром, по-щегольски развернулся на носках заношенных тапок и засеменил к двери.
- Насреддиныч, а я-то думаю, дома ты или ушел куда!- радостно воскликнул Григорий Израилевич прямо в распахнувшийся дверной проем и, вытянув руки вперед, шагнул в прихожую.
- Не злюсь, не злюсь уже, но чаю с плюшками хлебну!- утробно урчал Сопельник, яростно тиская маленького Ниязова в своих костлявых объятьях. Любой почтенный гражданин, не знающий обычаев и нравов обитателей 3 подъезда дома №231, что по улице Пулеметной, не поверил бы, что пять минут назад этот носатый весельчак представлял собой комок злобной всесокрушающей ярости.
Некоторое время спустя окончательное примирение сторон было скреплено ароматным чаем, заваренным в литровой стеклянной банке лично Яковом Насреддиновичем. Чай в пакетиках он не воспринимал вовсе, а употреблял лишь грузинский байховый с добавкой ароматных трав, полученных на неделе от бабушки в качестве гостинца. После двух мощных хлебков из красной чашки с пафосной надписью "Яков" дурное настроение хозяина квартиры №33 улетучилось прочь, и ему вдруг захотелось прервать наступившую паузу доброй дружеской фразой. Тут следует упомянуть, что Ниязов был сам по себе добрейшим человеком, но при этом довольно замкнутым и молчаливым, ну а уж если испытывал желание изречь пространную тираду, это говорило о невообразимом душевном ликовании. Слегка раскачиваясь на допотопном табурете, что само по себе было нонсенсом в поведении всегда сдержанного и строгого Ниязова, Яков Насреддинович с умилением смотрел в собственноручно вымытое позавчера кухонное окно и все вокруг его радовало. Яркое апрельское утро вкупе с еще мягкими вчерашними плюшками, так хорошо совместимыми с горячим чаем, сообща дарили Ниязову заряд бодрости, чуть меньше радовало присутствие неумолкающего Сопельника, одним словом, все говорило о следующем - жить хорошо. Заботы и волнения прошедшей недели казались ему чужими и далекими. Вот примерно об этом и собирался душевно поведать Григорию Израилевичу разомлевший от внезапного осознания своего житейского благополучия Ниязов. Он с предвкушением набрал воздух в легкие и первые слова уже готовы были заполонить пространство "хрущевской" кухоньки, но не случилось этого. Судьба решила резко вмешаться в утреннюю идиллию квартиры №33.
На хрупкое плечо Ниязова тяжело легла огромная, не отмытая от мазута ладонь, а Яков Насреддинович так и остался сидеть с открытым ртом и округлившимися глазами, словно карп, внезапно выброшенный на сушу.
- Григорий, я тут – громовым раскатом сообщил о своем нежданном явлении Прохор, находившийся, ко всему прочему, в глубочайшем "сатори", хотя членораздельное оповещение говорило о вчерашнем авансе за апрель, и в этом был шанс Ниязову выжить.
Сопельник смотрел на слесаря с немым недоумением, совершенно забыв, что четверть часа назад сам призывал Прохора совместно обуздать татарскую диаспору.
Ну а мысли Ниязова крутились, как в калейдоскопе. Он уже проклял на десять поколений вперед сердобольных соседей, разбудивших таки Савкина, проклял Сопельника, забывшего закрыть входную дверь – и все это в доли секунды.
- Я закрыл дверь! - словно прочитав мысли Ниязова, завопил Григорий Израилевич, проворно падая с табурета под стол, стремясь таким образом сохранить хоть часть своего весьма хрупкого здоровья.
Сопельник действительно запер за собой дверь, но для Прохора не существовало преград, когда на помощь звал друг. Он просто открыл входную дверь так, как если бы она была не заперта, причем совершил это действие настолько просто, что шума оно не произвело совершенно никакого. Однако узнать это Ниязов физически не успевал, поскольку его седалище уже оторвалось от табурета, и он завис в пространстве, чувствуя могучую подъемную силу руки Прохора. Шансы Ниязова на спасение таяли стремительно, на решительное действие оставалась максимум пара секунд, он крепко зажмурился и тут вокруг что-то изменилось.
Яков Насреддинович вдруг увидел себя, а заодно и всех своих гостей со стороны. Словно комар, сидящий на потолке, Ниязов обозревал всю кухню, и это новое необычное состояние ему очень даже сильно нравилось. Все происходящее в кухне показалось ему скорее забавным, он не чувствовал ни страха, ни злости, ничего, кроме тихого умиротворения.
Между тем, картина со стороны виделась просто захватывающей. Савкин поднял оцепеневшего Ниязова почти до уровня дешевенькой люстры, причем какие- либо эмоции на лице Прохора категорически отсутствовали, а Сопельник орал из-под стола: « Проша, уймись, верни Якова на место, я нисколько не шучу!». Сатиновые цветастые трусы Ниязова мрачно повисли, словно штандарты поверженного противника, выражая на сей раз полную покорность переменчивой судьбе.
Глядя на все это с потолка, Ниязов-2 все так же продолжал лихорадочно искать выход из безвыходной, в общем- то ситуации. Параллельно в его голове возникла и не уходила мысль: «и чем же все это безобразие, в конце концов - то закончится?
Между тем в комнате все оставалось в замершем состоянии, Прохор держал Ниязова за шкирку, Сопельник трусливо выглядывал из-под кухонного стола, а собственно Ниязов покорно висел между небом и землей, отдавшись судьбе на милость. Внезапно все снова поменялось невообразимо и стремительно. Яков Насреддинович вновь «вернулся» в свое бренное тело и стоп-кадр отменили - орал Сопельник, пыхтел Савкин, а Ниязов приподнялся еще чуть вверх, явно понимая, что продолжением синусоиды его движения станет стремительное пикирование вниз на встречу с истертым кухонным линолеумом. И ничего не смогло бы помешать этому вполне логическому завершению уже совсем грустного субботнего утра, да нет - еще одна метаморфоза произошла с Яковом Насреддиновичем Ниязовым. Его тщедушное тело мягко приземлилось обратно на табурет, но ничего ужасного дальше не происходило - даже наоборот - гробовая тишина и чувство полного блаженства где-то в груди Якова Насреддиновича. Он вдруг понял, что никакой там Проша Савкин, да и вообще никто не сможет причинить ему физического ущерба ни сейчас, да и никогда вообще. Он это понял резко, раз и навсегда. Далее происходило следующее. Обескураженный Прохор плавно наклонил синюшную физиономию с перегарной поволокой к лицу Ниязова, никак не понимая, почему он вдруг не смог удержать этого щупленького доходягу в своей руке, которой на спор пробивал кирпичную стену автосервиса. Яков стал другим. Это понял даже Савкин, это понял вконец одуревший от такого поворота событий Сопельник.
Рука Ниязова резко пошла вправо, приложившись ребром ладони с переносицей Савкина заставив того обмякнуть в одну секунду, вторым движением Якова было вставание с табурета и подход к зеркалу. Он себя не узнал. Оттуда на него смотрел бугай с борцовской шеей и хмурым взглядом решительных глаз. Нет-нет, лицо Ниязова осталось почти тем же, почти, но все остальное - будто фото своей прежней хорошо знакомой головы он приклеил к торсу неизвестного культуриста.