Я каждый день просыпаюсь в 6 утра, делаю себе бутерброд с салями на завтрак и выпиваю второпях пол кружки Ерл-Грея, а потом, к часам семи в лучшем случае, я выхожу из дома и иду к машине — на ее серых и прожжённых сидениях и начинается моя работа. Это утро было чёрное, как шерсть проезжей дороги, а с неба валил непрерывный дождь и стуки от его падения должны были звучать как рассыпанные из пакета жестяные банки, но почему-то ничего не звучало, а я в глухоте ни к чему не прислушивался, не хотел смотреть и лишь слегка спешащим по делам шагом брёл к машине.
На работе я ношу кепку, обычно одну и ту же carhartt цвета другого неба, но вчера я оставил ее где-то под пустыми бутылками воды и пачками Newport— дождь совсем вылетел у меня из головы из-за этих стрессовых первых дней на новой работе — прошел только парку блоков, а с меня стекает как с восковой свечи в церкви.
«Блядская погода».
Я повторю эту фразу еще десять раз, пока не дойду до Четвёртой Авеню и зеленой заправки BP и выйду на нужную улицу Дегроу , на которой мне и повезло вчера припарковаться. Кстати о парковке — я ее ненавижу! Была бы моя воля — я бы в жизни не имел в Нью-Йорке машину. Брал бы сабвей, чем дальше тем лучше, и читал бы в дороге книги. Но нет, хуй там поплавал, для оперативной работы кабельщиком нужно быть мобильным. Нужно арендовывать у нашей компании автомобиль по 175 долларов в неделю и плыть часами по Белт Парквею, парковаться в ночи и безумии местных велосипедистов, ох как я их честно ненавижу, и медленно сходить с оси за колесом водителя. «Но машина для работа нужна, поэтому пока вот так, не дури!» твержу себе.
Дождь продолжал наваливать: я мечтал выжать себя где-нибудь в подворотне и через два перекрёстка укутаться в теплоту машинного салона, подрубить печку и забвенно уплыть в джазе из колонок на первый заказ. Нью Йорк плакал. Наверное, подумал я, где-то кто-то умер. Дождь всегда угадывает и настигает ранимую психику в самые плохие минуты, благо у меня сейчас не такие, просто «доброе» утро, а другому этот дождь сейчас очень сильно душу пробивает. И промахнуться не может.
Я частенько паркуюсь на этой Дегроу, около мизерного общественного парка и заброшенного паблик-бассейна по одну сторону и гаражом, откуда вперёд и назад ездят громадные грузовые траки по другую. Наверное, думал я, никто не хочет здесь специально парковаться, здесь неприятно, а мне вот не жалко пройтись слегка дальше, чем как кусастые пираньи драться за парковочные места на улице прямо около дома. Я живу около Barclays Centre, не знаю сколько еще пролежит эта карта Таро, но
«Блядская погода».
Теперь я видел все — мерзкий туман не опустил мне веки, он их отрезал. На столбе мокрый насквозь плакат о съемках сериала Doctor Death доживает свои последние порывы ветра, а около моей машины расположился чернокожий старикан, и если я говорю расположился, то имею ввиду, что он разложил все свои вещи на грязный рабочий тротуар, поверх старого мусора и граффити.
— Здарова, мужик. Что делаешь?
— Да, вот, вещи стираю.
— Ха-ха, так и знал, так издалека и подумал. Это нормально, вот если бы ты сказал, что проводишь какой-то неведомый ритуал, то я бы решил, что ты сумасшедший ебантяй.
— Слыш, малой, а ты не подсторожишь мои вещи? Я в Дели сбегаю за сандвичем.
— Бля, ну я недолго тут буду, в машине копошиться, Харри ап.
Дождь продолжал лить, как в старые добрые первые минуты, но теперь я сидел в машине, прогревал дрожащие руки и глаза, настраивался. Следил за одеждой деда —и если можно назвать это слежкой — я просто находился рядом. Не думаю, рассуждал я, что если какой-нибудь белый джанки с голым торсом подбежит и начнет базар и суету за мокрую, медленно стекающую кучу из носков, трусов, маек и даже нескольких стильных пар джинсов Левайс в канализацию, в крокодиловы пасти, я с кипящим видом вылезу из машины и буду это дедовское месиво под мощнейшим за весь сентябрь месяц дождем стоять и отстаивать. А куча была здоровая, жирная такая, куртки и нижнее белье лежало друг на друге сырными слоями; с водосточных труб рядом стекал ручей из дождевой воды со всех гаражных крыш по рабочую сторону улицы и весь этот бурлеск бездомной моды закручивался в засасывающем все вокруг смерче, в котором как в полярном сиянии над Антарктидой или в кислотной незабываемом трипе все начинает постепенно обретать форму, жизнь и значение. Можно было видеть узор грядущего дня на тротуаре — буквы и картинки с футболок и худи сплелись в мелодию знаков — я видел чью-то костлявую руку, из которой насквозь, как песок пустынь, сыпятся монеты неизвестной валюты, вытекают сквозь ногти и возбужденные вены. Потом картина напоминала пост-новогодний таз с блевотиной, в которую скинулись все, даже соседи-трезваки, а дальше все начинало медленно выделять в пространство визуально-переливающийся на свету дым, скорее физические испарения, которым был нипочём ни дождь ни ветер. Я подумал, что меня по утру галит, опять что-то идёт по заделанным однажды профессором Преображенским швам ровно вниз, к трясущемся от все еще стоящего в машинном салоне холода. Пробирало насквозь, но легонько.
«Поеду на работу — на деда похуй»
Да и правда, какой дурак (на момент —я) будет это сторожить под ливнем и какой дурак будет выжидать момента эту кучу тоскливо мокрой одежды по тихой спереть. Я выехал с улице Дегроу, повернул за угол и должен был уже в навигаторе выстроить маршрут до первого заказа, может даже набрать и предупредить клиентов о своём прибытии, но я цепляясь за совсем другое, за седую козлиную бороду чернокожего хобо высматривал его на улицах вокруг дели.
«Поеду на работу — на деда похуй»
Я сказал себе эту фразу во второй раз только после пяти минут безуспешных поисков и выжженного в пустоту бензина, которого уже оставалось совсем мало, а так лениво, так не хотелось перед первым заказом куда-то еще съезжать, заезжать, совать и высовывать. Бля.
И только я хотел выезжать на Атлантик Авеню и забывать про странное это утро, как увидел, что знакомого мне деда, в чёрной шапке-гандонке с листом марихуаны и темно-зеленого цвета парке на дороге рядом с банком Чейз вяжут свиньи-менты. Охуеть, а чего он сделал? А какого?
Я открыл окно и хотел бросить ему пару позитивных фраз-выкриков, типа «you got it» или «what the hell», но быстро вспомнил, что на машине у меня нет инспекции, а это штраф, я его уже однажды платил — фак ит! Мало ли что — догонят, придубасят мне связи с этим оборванцем, любителем постирать под Нью-Йоркским дождем в семь утра — фак ит, я сказал!
Я отработал и вечером вернулся на ту же самую улицу, где еще утром стоял, совсем не усталый и слегка неопрятный, небритый и нестриженый, на жизнь обиженный. А сейчас точно такой же, но более забытый, более в себе или не в себе, более где-то не здесь вовсе. Припарковался и с интересом решил прогуляться к куче теперь уже осиротевшей и оставленной на собственное выживание разноцветной одежды. А дед, кстати, и правда любил разные цвета. Говорят же — у чёрных есть небывалый вкус — тут тебе и желтые носки со Спанч-бобом и фиолетовые майки с уже никуда не бегущими баскетболистами, а скорее потонувшими парусными лодками, полностью ушедшими на океанское дно и чёрные, резиновые и вечные сланцы Найк и безымянные кофты, точно сворованные в аутлетах. Эх, дед, и на кого ты все это оставил. Я подкурил последнюю вечернюю сигарету, смазал руки напоследок антисептиком и побрел домой, сквозь стоячие пробки и шумные бары, из которых потоками пульсировала латинская музыка, мне не знакомая.
На следующее утро и в это же время я стоял у въезда на парковку для траков, разглядывал то, что ночь сотворила с мокрой одеждой, а рядом волнующиеся мексиканцы нагружали кузов трака коробками и запчастями от машин. Солнце постепенно выглядывало из-за бочки водяного запаса на крыше серой девятиэтажки. Окрас законченного вчерашнего дня добавлял деду романтизма и возводил его в моих глазах до идеи дворника Герасима, которого засосало в реку событий, вместе с новорождёнными щенками в ведре из-под мусора, и что где-то на пустой улице Дегроу все еще лежит и ждёт чуда его творение, его заключительный мастерпис,` а рядом кувыркаюсь я, как перекати-поле с Дикого Запада Идей.
То, что родилось за ночь на дороге, так и не стекло полностью вниз, нет, и теперь напоминало человекообразное существо, сотканное из разных кусков хлопка. (Новый скин на пуджа что-ли.) Дождь с ледяным ночным ветром связали и приморозили в узел красные носки, футболки, что были когда-то белыми и из этого выходили вполне себе трезвые человеческие культяпки: дырки и пятна от соуса из Макдональдса напоминали прорезы для глаз и детскую новорожденную улыбку, а джинсы, что наполовину все-таки свисали с тюрьмы водостока походили на людские ноги — правда их было кривых четыре.
Я каждое утро, с понедельника до уикенда, умудрялся находить свободное парковочное место на закрашенной чёрным фломастером улице Дегроу и, пока я по-дилетантски еще раскладывал все оборудование в кузове рабочего коня, в пол взгляда рассматривал одежду, которая никуда за вечер не ушла — скорее всего никогда не покинет бездушное это существо сей тротуар, как и возможно и я. Никто за нами сюда не вернётся из дели по соседству, не подберёт однажды и не отряхнет, не утолит ржавеющую уже в горле жажду.
А потому, хмм, думал про себя, через пару тройку таких пустых дней мне нужно будет брать на себя ответственность и решать чужую судьбу — давать «ему» имя.
— Эрик? Рыжий Эрик? Или Лерой, как последний из экспериментов Джамбо? А может Сука? Или Отис, Кислый Отис? Sneaky Луиджи? Безумец же придумал «Франкенштейн» —звучит просто идеально — как этот сукинсын додумался до такого. Вот точно видно — гений был!
Так и тянулись дни. Потом, в ряд за ними потянулись недели. Сентябрь переворачивался и начинался Ноябрь или Октябрь, а Отис продолжал размеренно расти и набухать. Как же грустно было мне от того, что я так мало провожу времени со своим уже пасынком, так мало уделяю ему зрительного внимания, никогда его еще не трогал и так до конца не выходило у меня по-настоящему заговорить с кучей плесневеющей одежды на Нью-Йоркской дороге. Или у него. Обсудить, узнать как он смотрит на жизнь; под каким углом. Знает ли Отис, что случилось с его носителем —где носитель теперь. А возможно, что у них присутствует телепатическая связь, плетётся паутина ментальной беседы, сквозь прутья тюрьмы Синг-Синг, сквозь рассыпанные планеты и время, а я лишь ебучий блокировщик сигнала, где-то уже годами висящий в пыльном подвале, за людским хламом интернетный сплитер, что ворует часть сигнала и рыгает им вникуда.
И в один из дней
Представьте, что в один из этих висящих на пропастью застивших фуникулеров-дней
Отис протянул мне рукав
И сказал
—Просто поговори со мной.