Если вам случится побывать в деревеньке Щегловке летом, а именно 14 июля, то вы станете свидетелем необычного действа. Все жители собираются на площади перед старой конторой, стоят в безмолвии полчаса, поглядывая в небо, а потом кучками по пять – шесть человек идут к березовой рощице, где в тени пьют крепчайший самогон, закусывая старым, прошлогодним салом и зеленью, какую успеет дать к сроку огород. Пьют тихо, без песен и веселья, а к вечеру молча расходятся по домам.
Чужому они не скажут ничего, но если вы – родня, пусть даже седьмая вода на киселе, то и сами знаете: 14 июля деревня отмечает День Марсиан.
Они пришли в Щегловку в далеком 1942 году.
Поначалу их приняли за немецкий десант – поблизости шли бои, и ночами слышалась канонада.
Из низких, тяжелых туч показался огромный цепеллин, и стал неуклонно спускаться к стоящему наособицу старому барскому дому, нынешней конторе. Зависнув над площадью на высоте трех-четырех саженей, цепеллин выпустил длинный желоб, по которому и съехали вниз три дюжины молодчиков в зеленоватых, покрытых серыми пятнами мундирах.
Еще утром председатель колхоза Тимофей Мурлачук пытался дозвониться в район с единственного в деревне телефона, но в ответ услышал незнакомую, похоже, немецкую речь – райцентр был захвачен. Но сейчас, схватив в отчаянии трубку, он не услышал вообще ничего.
Председатель из окна смотрел на вражеских солдат, дивясь странным шлемам на головах. Большие, круглые, они напоминали дольчатые тыквы. Ни глаз, ни ртов не разобрать.
Солдаты стали кольцом, и тогда случилось удивительное – по желобу скатилась дюжина яиц, но каких яиц: размером с сорокаведерную бочку каждое, грязно-белого цвета с большими, в ладонь, крапинами. Кожистые, они глухо падали на землю безо всякого для себя ущерба, и лежали в траве, словно гигантские навозные грибы.
Жители попрятались по избам, поглядывая из-за занавесочек на происходящее. Цепеллин потрясал воображение – длиною в двести, двести пятьдесят шагов, серебристый, покрытый, как чешуей, саженными пластинами, он сонной рыбой едва заметно покачивался над землей, но, в отличие от рыбы, впечатление оставлял препакостное.
Редко пишут о том, как ведут себя люди в преддверии неминучей беды – а что нашествие врага есть беда, несомненно. Жители Щегловки пили самогон. И старики, и молодухи и даже дети. Известно, от захватчиков добра не жди, а во хмелю и смерть красна.
Прошло около часа, и тут с пяток солдат вышли из оцепления и пошли в избу Нестеренки, что стояла ближе всех к конторе. Молча наставили на селян что-то вроде маленьких винтовок, – и Нестеренки, восемь человек, старая Фекла, ее сноха, дочки и внуки вышли наружу и поплелись на площадь. Солдаты вошли в следующую избу, затем еще и еще, на пятой или шестой они остановились. Прасковья Кузьминична, которой тогда было восемь лет, вспоминает: она очень боялась, видя в окошко идущих к избе солдат, но когда те вошли в горницу, страх улетучился, и она не чувствовала совершенно ничего. В голове не осталось ни одной мысли, она шла, как чурка, равнодушно глядя и на солдат, и на мать с сестрами. Те, похоже, тоже были в бесчувствии, немигающе смотрели перед собой, а видели что, нет – кто знает. Самогон, крепчайший, горючий, она пила впервые, крохотный глоточек, но много ль нужно ребенку?
Собиравшаяся весь день гроза разразилась проливным дождем. Цепеллин словно того и ждал – взмыл и исчез в тучах, оставив и солдат и яйца-бочонки под струями воды. Селяне тоже сразу вымокли, но продолжали пребывать в полном равнодушии.
Яйца разбухали на глазах следящего из конторы председателя. Внезапно треснуло одно яйцо, за ним другое, третье… Но вылупились не птенцы, отнюдь, - личинки, вроде мушиных, но величиною с небольшую корову! Покрытые щетинками, Мурлачуку они казались омерзительными, но селяне не плакали, не голосили. Стояли, завороженные – и только.
Вот один из них шагнул к личинке – без страха, без желания, мертво. Личинка припала к нему – и тут же отпрянула. В голове у Мурлачука раздался крик – обиды, возмущения, разочарования. Личинка припала ко второму селянину, к третьему - и разочарование раз от раза становилось сильнее.
Похоже, щегловцы пришлись не по вкусу личинкам, понял председатель. Кровососы, истинные кровососы (он успел додуматься, что это были не немцы, а нечто иное, столь же скверное, если не хуже).
И здесь, на единственной дороге из Щегловки в район, показались танки.
Пришли немцы. Настоящие.
Они-то не заворожились, начали сразу расстреливать странных солдат из пушек и пулеметов.
Солдаты оказались не промах – мгновенно вжались в землю и открыли огонь по танкам из своих винтовочек.
Последующее у Мурлачука отпечаталось в памяти смутно: то танк вдруг рассыплется, словно лепленный из сухого песка, то снаряд разорвет в клочья солдата. Спустя полчаса от танков остались лишь кучки ржавчины, которые размывал грозовой ливень. Но и солдаты были посечены немецким железом.
И здесь Мурлачук проявил себя истинным председателем. Он выбежал из конторы, позвал людей на подмогу. Те откликнулись – и лопатами или просто дрынами добили солдат и уцелевшие личинки. Потом развели беспамятных сельчан по избам, стащили солдат, личинок и немцев в дальний овраг и присыпали их землею.
Спустя три дня небольшой немецкий отряд прибыл в Щегловку. Искали танки – но от них остались лишь рыжие пятна на земле. Щегловцы твердили, что ничего не знают, живут чинно благородно, готовы выполнять указания власти.
Вскоре великое сражение под Сталинградом заставило немцев все силы стянуть к городу на Волге, и до марта сорок третьего года никто не беспокоил щегловцев.
А когда пришли наши, то Мурлачук, переговорив с односельчанами, решил: лучше всего не упоминать о случившемся вовсе. Мало ли что…
Будучи человеком образованным (он был направлен из Ленинграда в село в далеком 1932 году) и обладая острым умом, Мурлачук понял: в Щегловке высадились марсиане! Они к землянам относились, как к пище, и хотели их сожрать, или выпить кровь. Спирт в организме спас деревенских – видно, марсианам он не по вкусу. А тут другая беда, немцы. Клин, как известно, клином и вышибается…
С тех пор в день высадки небесного десанта вся деревня, от мала до велика, пьет самогон и смотрит в небо с вызовом и гордостью:
- Врешь! Не возьмешь!