Человеку впервые сюда приехавшему, может показаться, что земля
эта представляет собой серую и безжизненную равнину, покрытую болотами, перемежающимися зарослями невзрачного кустарника и корявых, невысоких берёз. Но обманчиво это впечатление для тех, чьи глаза привыкли к виду гигантских пирамидальных тополей; мерно переговаривающимся на своем деревянном языке, старом как сам Мир, вековым корабельным соснам, какие в изобилии растут на Большой Земле, стоит лишь ненадолго покинуть бетонный муравейник города. И надо этим людям приглядеться, принюхаться, вдыхая сладковато-пряный ягодный и травяной запах, чтобы увидеть то, что любому местному понятно и привычно. Надо приглядеться, чтобы увидеть, что все здесь куда как более живое и настоящее чем то, что им ранее приходилось видеть и ощущать.
Приезжают сюда и люди не умеющие видеть ничего кроме своих серых или ярко разукрашенных рекламой стен, да ещё и навсегда оглушённые рёвом машин, бессмысленным шумом толпы, похожим на звук высыпаемого из мешка на пол риса, перемешанного с низкопробным творчеством любимых у современной молодёжи эстрадных исполнителей. Но такие люди не способны пробыть здесь сколь - нибудь долгое время. Их тяготит отсутствие широких проспектов, наполненных разномастными «кредитомобилями», торговых центров, куда они так любят ходить в свои выходные, чтобы потратить кровно заработанные деньги на продукты и очередную серию кино - комиксов с порцией фастфуда, граничащего по своей вредности с токсичными отходами тех промышленных чудовищ, вокруг которых, как улей вокруг матки, вырастали эти города. А ещё их тяготит тишина. Та особая тишина, какую не в состоянии разорвать население маленького северного городка на берегу Реки, и в которой весь людской шум остаётся отдельными звуками, а не превращается в безумную какофонию. И скоро эти люди, уже походящие на серые бесплотные тени спешат к деревянному зданию, похожему своей единственной башней на готический собор, чтобы купить авиабилет в свой город, а потом, наверное, забыть эту безрадостную поездку и на вопросы из разряда: «И как там?», потупив глаза буркнуть: «Нормально».
Но есть на этой земле время, когда от пропитавшей её тишины и ледяного спокойствия в одночасье не остаётся и следа. В конце мая, ставший круглосуточным, солнечный свет топит залежи снега на бескрайних просторах тундры и небо наполняется криком и хлопаньем крыльев бесчисленных стай перелётных птиц. Этот настоящий живой шум заставляет даже далёких от охотничьих забав людей сладко улыбаться в предверии первых по-настоящему теплых дней, наполненных жужжанием нескончаемых туч насекомых, способных, в течении лета, довести до белого каления даже самых привычных людей, а сейчас таких долгожданных.
Не выдерживая полного жизни и стремления к размножению гусиного гагаканья, такого противоестественного его холодной и мертвой природе,
и перепивши дочерна бегущей ручьями талой воды, ледяной панцирь
на реках с глухим и недовольным рокотом рвётся, и толстобокие льдины, рассыпая кристальные иголки в мутную весеннюю воду, начинают свой путь к холодному свинцовому морю, где только могучие киты и пучеглазые рыбы станут свидетелями их кончины.
Так стало и этой весной, когда реки, освобождённые от ледяных оков, забурлили от вдруг нахлынувшей на них буйной свободы. И была вода,
и Мир стал водой. Куда не упал бы взгляд пришедшего сюда человека,
его глазам открывалась водная гладь бывшая ещё недавно непролазными кустами, болотами покрытыми горбами травянистых кочек
и простирающимися до горизонта оленьими пастбищами. И лишь русла рек теперь стали похожи на оживлённые автострады, по которым вместо нагруженных фур с загорелыми, краснолицыми дальнобойщиками, плотным потоком двигались тяжёлые льдины.
На том месте к такой реке примыкала сделанная руками человека дорога, связывающая город и расположенный в почти полусотне километров от него посёлок, стояла машина с людьми. Дорога под прямым углом упиралась в реку, раньше здесь был мост, но незадолго до ледохода его сняли и теперь щебёночное полотно упиралось в полутораметровую насыпь, в обход которой на дорогу уже бежали первые озорные ручейки, скапливаясь в широкую лужу.
За те полтора часа, что мы провели в муторном ожидании переправы, машину приходилось перегонять уже трижды. Лужа быстро росла наполняясь водой и машина, в очередной раз переставленная на новое место, скоро снова оказывалась в воде.
- Ну так я тебе чего говорю, ну? Нет там толком никакой рыбы. Нее,
ну мужики-то конечно гоняют и туда, но баловство это. Если Вам надо рыбы, то на Шапку езжайте, на Северную, на Ортину, в конце концов… А тут так – баловство, время зря тратить…
Далее речь водителя - быстро стареющего и оттого вредного
и ворчливого мужика, с ясным и цепким взглядом, приобрела характер воспоминаний разной степени свежести о дальних вылазках
и немыслимых уловов прошлых лет. Впрочем, такие разговоры, часто дают много ценной информации для человека не так чтобы давно приехавшего
в эти места. Потому слушаем его внимательно до тех пор пока одолевающие сомнения на счёт дальнейшей нашей дороги не одолевают наших женщин.
- Дядь лёша, а переправа – то, точно будет? Долго ждём уже.
- Дак будет, будет. Я ему утром-то звонил, так он выходить собирался.
А чего долго так, да кто его разберёт, может поломался, а может ещё чего задерживается. Да и трубку не берёт, значит не в поселке. Подождем, ну.
Мы ехали в поселок на день рождения тёщи, и вопрос возможности проезда туда становился архиважным, будто целостность хрупкого зеркала нашей вселенной напрямую зависела от местного перевозчика, который каждую весну выталкивал свою траченную молью моторку на просторы новообразовавшегося озера.
Ничего нет хуже ожидания. И когда мне вконец осточертело сидеть
в нагретом салоне автомобиля, я вышел и поднялся на насыпь. За насыпью ничего за последние полчаса не поменялось и свинцовая вода всё также волочила лёд по своему гигантскому конвейеру и осыпались с насыпи в воду мелкие камешки и комочки глины, бесследно пропадая в глубине. Пару раз над затопленными кустами поднимались утки, почти сразу же пропада за изгибом реки. Холодный и сырой ветер тащил по небу низкие тучи, и когда начался мелкий, похожий на аэрозоль, дождь я уже решил идти к машине, но услышал, как через шум ветра и скрежет льда прорезался новый звук. Шумный двухтактный мотор, чихая и кашляя недогоревшим, топливом толкал по лабиринту плывущего льда надувную лодку, в которой сидела сухопарая фигура в оранжевом спасжилете.
- Эй, долго ждёте-то? Так… два…четыре… да точно, про вас
и говорили…
Невысокий и худощавый, в спасжилете надетом поверх камуфлированной куртки, и безразмерном прорезиненном комбинезоне, какие обычно носят промысловики, ставящие свои сети взабродку, он меньше всего походил на человека на котором держалось сообщение между посёлком
и городом.
В скором времени мы, покидав пожитки в лодку и усевшись удобно, насколько это позволяла теснота, и, вызывающий почти священный трепет, вид проплывающих по реке льдин, оттолкнулись от берега, и заурчав мотором вошли в подвижный ледяной лабиринт, каждую секунду норовящий раздавить наше убогое плавсредство.
Дальше нас ждал только пронзительный ледяной ветер, накрапывающий дождь, похожий, скорее на ту водяную пыль, какую хозяйки распыляют над бельём перед тем как коснуться его утюгом.
Тем не менее реку мы преодолели почти без приключений. А дальше, переволоча лодку на себе через незатопленный участок дороги, пролегающий по покатой спине пригорка, мы шли по долгому участку мелководья, распугивая зазевавшихся уток и стараясь на зачерпнуть воды сапогами. Пару раз нас замечали притаившиеся у затопленной обочины неизвестные рыбы, и подняв на прощание облачко мути хвостами исчезали в неизвестных направлениях.
Потом, снова шли под мотором, и выйдя из затопленного перелеска увидели ставшую большим озером тундру. Погода несколько улучшилась
и нашему потрясённому взору предстала подёрнутая мелкой рябью водная гладь, и только торчащие из воды дорожные знаки напоминали, что эта вода здесь лишь ненадолго взяла безраздельную власть в свои руки.
Подойдя к концу водной части нашего маленького путешествия
мы помогали превозчику увязать лодку к прицепу его видавшей виды «Буханки» и вконец озябшие и промокшие с радостью согласились отведать припасённой им на такой случай крепкой настойки.
- А чего лодку то вяжем, сегодня больше везти никого
не будете?
Перевозчик посмотрел на меня спокойно и как-то по особому лукаво.
- Дак я и не собирался. Рано ещё возить-то, лёд первый день как пошёл. Опасно очень. Да и трудновато. Холм-то, где лодку тащили поди помнишь? Так его теперь и не обойти на моторе, ладно хоть вы помогли, а то я до вас часа два продирался, взмок вон весь.
- А чего взялся – то везти, сам же говоришь нельзя пока?
Перевозчик посмотрел на меня поверх своих очков и почесал поросшую щетиной щёку.
- Лешка позвонил, ну который вас вез, ну… говорит, мол надо людей завезти…День рождения. Ну а кто-то же должен людей-то возить,
да и праздник… оно считай как подарок…
Дальше ехали молча. Девчонки придремали, сморенные ранним подъёмом и дорожными приключениями, а я смотрел на медленно проплывающие за окном машины островки тундры, разбросанные в захваченном водной стихией пространстве.
Привезя нас к нужному дому в посёлке, он не стал выходить из машины. А я не стал его спрашивать почему. Но неся свой рюкзак к дверям дома я подумал о том что он добрый человек и про себя пожелал ему хорошего. Хорошего для Главного Человека Большой Воды.