Эти два существа — оба дѣти необозримыхъ полей, раскинутыхъ по чернозему золотыми морями, оба дѣти той золотой глуши, гдѣ еще просто и дико, тихо и мирно, отрадно и душисто... Въ то-же время Кузька — сынъ конюха и первоначальное воспитаніе получилъ вмѣстѣ съ неизмѣннымъ козломъ на барской конюшнѣ, Ганька — дочь птичницы, и общество хохлатокъ на барскомъ птичникѣ воспитало въ ней мягкость души и ясность взора. Оба они взяты къ господамъ въ горницы, въ помощь взрослымъ (лакею, повару, горничной, экономкѣ, судомойкѣ), которые валятъ большинство своей работы на малыхъ сихъ. Оба сіи, дѣйствительно, еще малы: Ганькѣ едва десять минуло, а Кузькѣ десятый только-что еще пошелъ. Казалось-бы, по такому возрасту обязанности ихъ должны быть несложны; да оно такъ и должно-бы быть по назначенію господъ, взявшихъ Ганьку и Кузьку не столько для услуженія, сколько на воспитаніе — просто потому, что Ганька и Кузька имъ очень нравились. Поэтому на нихъ возложены весьма легкія обязанности: ихъ требовали, чтобы помочь помыться; потомъ они должны были утромъ накрывать, а вечеромъ открывать постели; за обѣдомъ-же имъ полагалось стоять у концовъ стола, съ сиреневыми вѣтками въ рукахъ, и
31
махать ими надъ головами господъ, ибо мухи въ золотой глуши славятся, да и на самомъ дѣлѣ отличаются яростью. Однако, можно было во всѣ времена усадебныхъ сутокъ увидѣть ихъ обоихъ за работой, которую добрые господа не могли-бы возложить на дѣтей. То Кузька несетъ отъ колодца къ кухнѣ ведро съ водою и, перегнувшись въ обратную сторону, пыхтитъ, сопитъ и то-и-дѣло вытираетъ себѣ рукавомъ потъ со лба; то Ганька, набравъ десятокъ полѣнъ, нагромоздитъ
32
ихъ на обѣ руки и, перегнувшись для равновѣсія назадъ, черезъ спину, несетъ ихъ къ кухнѣ, вылупя отъ напряженія глаза и спотыкаясь на дворѣ о траву; то оба они — и Кузька, и Ганька — сидятъ рядкомъ на лавочкѣ и, при помощи суконки и толченаго кирпича, натираютъ одна — самоваръ, другой — подсвѣчникъ, трутъ, нахмуривъ брови, сопя отъ старанія и спѣшки, обливаясь потомъ, молча и сосредоточенно,— трутъ и трутъ, точно хотятъ уподобить эту мѣдь солнцу ясному...
Несмотря, однако, на такія, столь многоложныя обязанности и труды, ясность духа не покидала ни Ганьки, ни Кузьки. У первой глазенки всегда смѣялись и на минуту, быть можетъ, омраченные заботой о той или другой работѣ, они ужъ озаряли собой ея лицо, какъ только она замѣчала, что кто-нибудь останавливалъ на ней ласковый взглядъ. У Кузьки-же глазенки хотя и не выражали такой-же ясности душевной, какъ у Ганьки, но и не были признакомъ унынія; они безпрестанно бѣгали, словно выискивая чего-то, точно желая придумать что-то новое, новый поводъ и матеріалъ для какой-нибудь шалости.— „Всѣ руки объ него обколотила, даже болятъ!" жаловалась на Кузьку экономка; но это не отразилось на его взорѣ, всегда бодромъ и веселомъ, бойкомъ и пытливомъ: настроеніе шаловливаго козла, очевидно, наложило печать на его воспитанника.
Ганька и Кузька были взяты въ господскій домъ не одновременно: Ганька поступила сюда восьми лѣтъ. Барышня Надежда Самсоновна приложила всю заботливость своего добраго сердца, чтобы обтесать Ганьку.
33
Во-первыхъ, дѣвочка была вымыта и вычесана со всею тщательностію; потомъ ее одѣли въ ситцевое платьишко (дома она не выходила изъ крашениннаго), заплели ей косу, которую и украсили косоплеткой, и таковая мѣнялась отъ времени до времени, по мѣрѣ прихожденія въ засаленный и истрепанный видъ. Барышня употребляла свои досуги на то, чтобы заниматься съ Ганькой: не прошло и года, какъ ребенокъ читалъ и писалъ, и премило говорилъ стихи изъ хрестоматіи. Ганьку всѣ сразу полюбили, всѣ ею любовались, считали ее кроткимъ ребенкомъ, съ душою чистою, благодатною. Но недавно, чтобы ей не слишкомъ было трудно прислуживать въ горницахъ, взяли въ помощь къ ней Кузьку. Этотъ оказался болѣе живымъ и шаловливымъ, часто не сразу вникалъ въ то, что ему приказывали, и за его дѣянія ему-таки попадало ладонью и за вихры, которые, впрочемъ, были очень коротки съ тѣхъ поръ, какъ Кузьку остригли и строго-на-строго запретили ему заѣзжать пятерней въ волосы. Особенно любилъ онъ сливки и варенье, которыя слизывалъ всякій разъ, когда они плохо стояли; не прочь былъ и отъ цыпленочка, пудинга и маринадовъ. За грамоту его еще не сажали: въ горницахъ онъ былъ еще не болѣе двухъ мѣсяцевъ; Надежда Самсоновна хотѣла просвѣтить и его, но за лѣтнимъ временемъ не досужно было.
И такъ, Ганька была уже до нѣкоторой степени образована, Кузька еще нѣтъ. Ганька знала уже свои обязанности въ точности и была наблюдательна: когда за обѣдомъ она замѣчала, что у кого-нибудь надо снять лишнюю тарелку, она быстро передавала сиреневую
34
вѣтвь Кузькѣ, брала тарелку и уносила ее въ буфетную комнату. Кузька оставался у стола одинъ, съ двумя вѣтками въ рукахъ. Въ красной кумачевой рубашенкѣ, низко-низко подпоясанной, съ выпяченнымъ впередъ животомъ, съ выпученными глазами, босой, (сапоги ему и Ганькѣ полагались только на зиму), съ коротенькими штанишками, еле доходившими до щиколотокъ,— онъ махалъ обѣими вѣтвями, причемъ иногда задѣвалъ гостя по затылку. Но являлась Ганька, брала отъ Кузьки вѣтку и раздѣляла съ нимъ трудъ. Вотъ стоитъ она, въ своемъ ситцевомъ красномъ платьицѣ, съ наклоненной немножко набокъ головкой, съ веселымъ лицомъ, смѣющимися карими глазками, готовая улыбнуться во всю ширь своей рожицы сейчасъ-же, какъ только на нее посмотрятъ и, видимо, ею залюбуются. Стоитъ она и усиленно, но осторожно, не задѣвая никого по головѣ, машетъ сиреневой вѣткой.
Кузька еще не въ состояніи поддерживать разговоръ съ господами, которые любятъ побалагурить добродушно съ нимъ и съ Ганькой.
— Ты что, Кузя?— спрашиваютъ его молодые господа, лежа послѣ обѣда на кроватяхъ и диванахъ и покуривая папиросы.
— Ты что? Зачѣмъ?
— Ась?— недоумѣваетъ Кузька.
— Ты зачѣмъ пришелъ?
— Я-то?
— Да.
— Зачѣмъ?
— Ну, да... зачѣмъ?
— Я-то зачѣмъ?
— Ну, да, ты-то зачѣмъ?
35
— Я-то:.. ничего...
И, посмотрѣвъ, неизвѣстно съ какою цѣлью, подъ одну кровать, подъ другую, подъ третью, Кузька ухо-
36
дитъ, къ общему недоумѣнію.— „Навѣрно, побаловаться приходилъ: думалъ, что нѣтъ здѣсь никого",— догадываются по его уходѣ.
Ганька же вступаетъ въ разговоръ очень охотно: повидимому, ей нравится, что на нее обращаютъ вниманіе. И поддержать его она умѣетъ.
— Ганя, милочка, скажи стишки. Можешь?— просятъ ее.
— Что-жъ, могу...
— Ну, скажи, хорошая... Да хорошенько скажи. Покажи, какъ ты умѣешь.
И она начинаетъ пѣвучимъ, звонкимъ голоскомъ, растягивая слоги, видимо сама слушая свое чтеніе и наслаждаясь имъ:
Дождались мы свѣтлаго мая,
Цвѣты и деревья цвѣтутъ,
И по небу синему, тая,
Румяныя тучки плывутъ ..
Удовольствіе охватываетъ всѣхъ. Всѣ затихаютъ и съ улыбкой смотрятъ на веселенькое личико, на каріе глазки, на сверкающіе зубки, на алыя губки. Ганя кончаетъ читать. Похвалы такъ и сыплются ей:
— Ай, да Ганя!.. Хорошо!.. Милая дѣвочка... Очень, очень мило!..
Ганя, смущенная похвалами, молчитъ, краснѣетъ, вертится на мѣстѣ и хочетъ ужъ уходить. Но ее останавливаютъ вопросомъ:
— Ганечка, а гдѣ лучше? Здѣсь или на птичной?
— И тутъ лучше, и тамъ лучше.
— Какъ же такъ? Отчего?
— Здѣся господа хорошіе, а тамъ мамка.
37
— А, вотъ оно что! Такъ вездѣ лучше значитъ?
— Дьда?..
Она произнесла это „дьда“ съ какимъ-то восторгомъ, даже захлебнулась; видимо, ей пріятно сознавать, что ей вездѣ хорошо, что повсюду ее любятъ. Вдругъ ей неожиданно предстаетъ вопросъ:
— Ганя, скажи, какъ ты думаешь, что такое господа?
— Господа-то?
Она, очевидно, затруднилась, водитъ глазами, улыбается смущенно.
— Ну, да... господа... Что такое господа? Какъ ты думаешь? Какъ думаешь, такъ и скажи,— ободряютъ ее.
Она роется у себя въ мысляхъ, водитъ глазами, вертитъ въ пальцахъ край косыночки. Всѣ ждутъ. Тихо. Вдругъ она словно выпаливаетъ:
— Господа... это — которые ничего не дѣлаютъ...
Общій хохотъ. Всѣ сознаютъ, что Ганька не въ бровь, а прямо въ глазъ попала; въ своемъ лѣтнемъ отдыхѣ, въ глубинѣ золотыхъ полей, всѣ эти господа тутъ, дѣйствительно, ничего не дѣлаютъ...
Тогда одинъ изъ молодой компаніи показываетъ Ганькѣ на пріѣзжаго гостя, который ходитъ въ русской рубашкѣ, перехваченной пояскомъ.
— Ганя, а какъ ты думаешь? Петръ Ивановичъ баринъ или нѣтъ?
— Баринъ!— быстро отвѣчаетъ Ганька.
— Какой-же онъ баринъ? Посмотри, какъ онъ одѣтъ; въ мужицкой рубахѣ,— путаютъ Ганьку.
— А какъ-же? Еще-бы! Они съ господами вмѣстѣ за столъ садятся кушать.
38
Петръ Ивановичъ въ восторгѣ отъ Гани. Онъ сажаетъ ее къ себѣ на колѣни и начинаетъ упрашивать:
— Ганя, милая, хочешь со мной въ Петербурга ѣхать?
Ганя въ недоумѣніи молчитъ, прижавшись къ его плечу.
— Поѣдемъ, милая,— упрашиваетъ Петръ Ивановичъ:— У меня тамъ въ Петербургѣ три барышни, дочки мои: Катя, Варя и Женя. Какъ онѣ тебя любить-то будутъ, баловать будутъ... да! Поѣдемъ, моя хорошая. Я попрошу Надежду Самсоновну — она тебя отпуститъ.
Петръ Ивановичъ уже размечтался. Ему кажется очень просто взять съ собою Ганьку. Онъ уже хочетъ дать ей образованіе наравнѣ со своими дѣтьми. Онъ думаетъ:— „Такому-то ребенку, съ такой благодатной душой, съ такими способностями, да дать-бы образованіе,— что-бы это за женщина вышла!" Онъ все еще прижимаетъ ее къ сердцу и говоритъ:
— Какія у нихъ куклы есть! Играть будете вмѣстѣ...
Она же смотритъ задумчиво въ стѣну, и все еще молчитъ.
— Ну, что-жъ? Поѣдемъ?
— Н-нѣтъ.
— Отчего-же такъ, моя хорошая? Почему нѣтъ?
— Здѣся лучше.
— Вѣдь и тамъ тебя любить будутъ.
— Тутъ-то своѣ, а тамъ-то чужіе... Тутъ-то мамка моя живетъ, а тамъ-то что? Тутъ и Надежда Самсо-
39
новна,— добавила Танька съ увлеченіемъ и съ благодарностью.
Съ умиленіемъ смотрѣли всѣ на. нее и молчали, подавленные этой простотой. Потомъ, помолчавъ, она добавила:
— И кукла тутъ есть у меня своя... На что мнѣ чужія?
— А!., да ты играешь въ куклы? Покажи... Милочка, покажи свою куклу.
Она соскочила съ колѣнъ Петра Ивановича и убѣжала, а черезъ минуту вернулась съ куклой.
Это было нѣсколько тряпицъ, свернутыхъ съ малымъ подобіемъ человѣческаго тѣла. На головѣ у куклы было накручено нѣсколько конскаго волоса, въ который была продѣта красная тесемочка, долженствовавшая изобразить ленточку. Части лица,— носъ, брови, ротъ — были наведены чернилами. Платье было сшито изъ ситца грубо и неумѣло. Ноги также были обмокнуты въ чернила, дабы изобразить башмаки.
Всѣ стали разглядывать куклу, вертѣть ее въ рукахъ и дивиться ей, чтобы доставить удовольствіе Ганькѣ. Она, дѣйствительно, млѣла отъ удовольствія, улыбалась во все лицо и оглядывала всѣхъ, кто хвалилъ ея куклу.
— О-о, да какая у тебя кукла!.. Прелесть!.. И платье какое! Заглядѣнье! Какъ-же ее звать?
— Танькой.
— Вотъ какъ! Танька! Ай, да Ганя! какую куклу себѣ смастерила!
— Нѣ-ѣ... Это не я.
— А кто-же тебѣ сдѣлалъ?
40
— Тетенька Анна.
— Экономка? Вотъ какъ! Отлично! Ишь какая добрая Анна Пантелѣевна!
— Она хорошая,— похвалила Ганька,— она меня никогда не таскаетъ. Вотъ Кузьку — такъ каждый день.
— За что-же его?
— Его-то? Да за все! Баловникъ онъ, озарной...
Стоитъ ему. Развѣ такъ можно, какъ онъ дѣлаетъ?.. Негоже такъ!
41
Этотъ разсудительный и серьезный тонъ Ганьки еще болѣе привлекъ къ ней всѣхъ. Петръ Ивановичъ глядѣлъ на нее нѣжно, какъ на родную, и вдругъ ему почему-то пришло въ голову:
— Ганя, послушай: если ты сама не хочешь со мной ѣхать, подари мнѣ свою куклу. Я ее моимъ барышнямъ свезу отъ тебя. Онѣ очень будутъ рады.
Ганя помолчала, потомъ качнула головой:
— Н-нѣ! Не отдамъ!
— Отчего-же?
— Жалко!..— призналась она откровенно и прижала куклу къ груди обѣими руками.
Ровно въ часъ появился лакей Епишка съ обычнымъ заявленіемъ:
— Кушать подано.
— Господи! Опять ѣсть!— воскликнулъ кто-то со вздохомъ.
Тѣмъ не менѣе, всѣ поднялись и уже черезъ нѣсколько минутъ вкушали обѣдъ изъ шести блюдъ. Потомъ всѣ, вставъ изъ-за стола и не теряя много времени, разошлись по разнымъ комнатамъ отдохнуть. Въ домѣ настала тишина. Улеглись не только господа: и экономка, и поваръ, и лакей Епишка разбрелись по разнымъ закоулкамъ и улеглись, пообѣдавъ на открытомъ воздухѣ у кухни. Даже судомойка, для которой, казалось-бы, теперь-то и настала настоящая дѣятельность, не увлеклась своими обязанностями, а составила всю посуду въ какія-то груды и улеглась. Все спало. Затихло не только въ домѣ — затихло во всей усадьбѣ. Спали въ избѣ работники; спали конюха въ конюшнѣ, въ углу на сѣнѣ; спали и лошади, свѣсивъ
42
головы; спали въ саду столѣтнія деревья, пестрые цвѣтники и жирныя гряды съ клубникой, съ арбузами, съ дынями; спали птицы, попрятавшись и замолкнувъ; спали сторожевые псы на дворѣ, уйдя въ тѣнь; все спало... Не спали только мухи, летавшія со своимъ жужжаньемъ и кусаясь неистово...
Да еще не спали Ганька и Кузька.
Кузька забрался къ рѣчкѣ и нарушалъ покой ея глади, бросая въ нее камешки, щепки, коряги. Ганька-же улучила для себя эти минуты недолгой свободы иначе: она ушла на кладбище; тутъ, усѣвшись на одну изъ могилокъ, она грустно цѣловала свою куклу, свою Таньку, глядѣла на ея чернильныя глаза и брови, на ея неуклюжее платьишко, тискала ее въ худенькихъ пальчикахъ, прижимала къ груди и что-то шептала...
Кругомъ нея высились кресты; трава, нетронутая здѣсь косой, густо пересыпана была цвѣтами: деревянная церьковь сѣрымъ фономъ проглядывала сквозь узоры листвы; надгробныя надписи печально гласили:
„Супругъ сей Крестъ тебѣ соорудилъ
И съ юными дѣтьми потоки слезъ онъ лилъ.
Хоть хладный Крестъ сей тебя скрываетъ.
Но память и любовь въ сердцахъ не умираетъ".
Другая надпись заявляла:
„Подъ камнемъ сімъ лежитъ Иванъ,
Въ Прітыкинѣ живетъ Варвара,
Мнѣ жаль тебѣ земля, что ихъ въ тебе не пара".
Ганька любила это мѣсто. Она знала наизусть эти надписи. Сердцемъ понимала она ихъ грустныя слова, посильное выраженіе скорби о вѣчной разлукѣ съ ми-
43
лыми, любимыми людьми. Сюда и пришла она для своихъ грустныхъ размышленій; здѣсь и проводила свои скорбныя минуты. Потомъ, вдоволь нашептавшись и нацѣловавшись съ Танькой, она вдругъ встрепенулась, тревожно вскочила на ноги и спѣшно пошла къ усадьбѣ, держа куклу у сердца.
Тамъ уже просыпались. Былъ четвертый часъ. Рабочіе уже выѣхали въ поле на жатву. Въ конюшнѣ чистили лошадей, выводили ихъ на водопой. Въ буфетной комнатѣ судомойка перемывала тарелки, стаканы, миски. У чернаго крыльца Епишка ставилъ самоваръ; на балконѣ накрывали столъ къ чаю. Молодежь собиралась идти купаться. Кузька укладывалъ въ мѣдный тазикъ простыни, мыло и полотенца. Въ пятомъ часу всѣ собрались на балконъ пить чай.
Ганька, подавая чай, съ боязнью посматривала на Петра Ивановича, а когда онъ останавливалъ на ея лицѣ свои глаза, чтобы полюбоваться имъ, она потупляла взоръ, и чувство безпокойства холодило ее, мурашками пробѣгая по всему ея тѣлу.
Послѣ чая Петръ Ивановичъ сталъ собираться уѣзжать въ Петербурга. У конюшни позванивалъ колокольчикъ: для гостя запрягали лошадей. Петръ Ивановичъ пошелъ укладывать свой чемоданчикъ. Епишка вертѣлся около него, помогая ему. Вдругъ за дверью послышался голосъ:
— Петръ Ивановичъ, къ вамъ можно?
— Это вы, Надежда Самсоновна?
— Я.
— Пожалуйста. Можно.
Надежда Самсоновна вошла съ Танькой въ рукѣ.
44
— Петръ Ивановичъ! Представьте! Ганя-то! Ганя!
— Что такое!— встревожился Петръ Ивановичъ.
— Говоритъ мнѣ сейчасъ:— „Барышня, я ужъ лучше, чѣмъ сама поѣду, Таньку ему отдамъ: пускай возьметъ“.
— Да неужели?... Ахъ, милый ребенокъ!... То-то я замѣтилъ, что она смущена чѣмъ-то... Ну, что за прелесть! Гдѣ она? Епифанъ, пожалуйста, приведите ее.
— Пожалуйте, Агафья Парамоновна: — ввелъ ее Епишка.
— Милая, милая!— носился съ ней Петръ Ивановичъ и осыпалъ ее поцѣлуями. — Не надо мнѣ твоей куклы. Вѣдь я-же пошутилъ... я такъ только...
И героиней дня опять стала Ганька. Всѣ восторгались ея рѣшеніемъ, дивились ему, любовались на Ганьку, на-расхватъ цѣловали ее.
А у крыльца стояла уже тройка пѣгихъ, рѣзвыхъ, кругленькихъ лошадокъ, нетерпѣливо переминаясь на мѣстѣ и побрякивая колокольцомъ и бубенцами. Кучеръ Мемнонъ сидѣлъ на козлахъ, ожидая, когда ему будетъ сказано обычное:— „Съ Богомъ!"
Началось прощаніе, посыпались пожеланія. Петръ Ивановичъ сидѣлъ, уже въ тарантасѣ, какъ вдругъ обратилъ нечаянно вниманіе на Кузьку: тотъ, вылупя глаза, стоялъ тутъ-же и смотрѣлъ на отъѣзжающихъ.
— Кузя! Что это съ тобой? Ты весь исцарапанъ... Упалъ? разбился?
— Нѣ-ѣ...
— Или тебя кто-нибудь...
— Это меня Ганька,— глухо отвѣтилъ Кузька, глядя въ сторону изподлобья.
45
— Ганька? Какимъ образомъ?
— Я у ей Таньку взялъ... такъ она въ меня и вцѣпилась... Вонъ какъ ободрала!
„Вотъ на комъ сорвала сердце!"— подумалъ Петръ Ивановичъ:— „Ахъ, дѣти, дѣти!"
И когда тарантасъ, при звонкомъ грохотѣ колокольчика и бойкихъ покрикахъ Мемнона, подпрыгивалъ по колеямъ среди моря золотыхъ полей, гдѣ кромѣ нихъ ни кустика, ни деревца не видно было, гдѣ такъ душисто вѣяло отъ ржи, захлестывавшей колосьями въ тарантасъ, гдѣ было такъ просторно и ясно, гдѣ такъ отрадно и вольно дышалось,— Петръ Ивановичъ, охваченный вечернею свѣжестью, все думалъ о нихъ, объ этихъ дѣтяхъ золотой глуши...
Недѣли черезъ двѣ Петръ Ивановичъ прислалъ Ганькѣ изъ Петербурга большую куклу, купленную въ magasin étranger, накрашенную, наряженную, съ локонами, съ разговоромъ, а Кузькѣ въ письмѣ посовѣтовалъ для безопасности не брать ея у Ганьки.
Полюбитъ-ли ее Ганька такъ-же, какъ свою Таньку?
[Н. И. Позняковъ. Блесточки. Воспоминанія и разсказы для дѣтей. Съ рисунками Литвиненко и др. Допущ. Учен. Ком. М. Н. Просв. въ учен. биб. низш. и среди. учеб. зав., и въ безпл. народ. чит. и биб. Москва. Изданіе 2-е книгопродавца М. В. Клюкина, Моховая, д. Бенкендорфъ. 1904.]
См.
Рождество 1914. 1915-1, 1915-2, 1915-3, 1915-4, 1915-5
С Рождеством Христовым 1914, 1915-1, 1915-2, 1915-3, 1915-4, 1915-5
Позняков Н. И. Весной запахло... (рассказ бабушки) 1897
Позняков Н. И. Из милого далека (воспоминания детства) 1897
Позняков Н. И. Паук Магомета (легенда) 1897
Позняков Н. И. Малыш (рассказ) 1897
Позняков Н. И. Без елки (святочный рассказ) 1897
Позняков Н. И. Кичливая и счастливая (рождественская сказка) 1897
Позняков Н. И. Первое горе (рассказ) 1897
Позняков Н. И. С того света (святочный рассказ) 1897
Позняков Н. И. В чем сила? (рассказ) 1897
Позняков Н. И. Кока-Коле (рассказ) 1897
Позняков Н. И. На бедность (рассказ) 1904
Позняков Н. И. Дети золотой глуши (рассказ) 1904
Позняков Н. И. Трофим Болящий (Из воспоминаний) 1904
Позняков Н. И. Киця (с натуры) 1904
Святочные рассказы Н. И. Познякова. Первый визит. 1889
Святочные рассказы Н. И. Познякова. Револьвер. 1901
Подписаться на канал Новости из царской России
Оглавление статей канала "Новости из царской России"
YouTube "Новости из царской России"