Если у Беккета я осилил лишь четыре пьесы, отказавшись от остального в силу его однообразия, то у Ионеско прочитал все переведенное на русский: десять пьес, роман и четыре новеллы, в которых не все равноценно, но гораздо ближе мне, чем творчество Беккета. Читая беседы Ионеско с Клодом Бонфуа, которые также опубликованы по-русски, я обратил внимание на многие неочевидные вещи, лучше понял гений Ионеско и его нестандартное мировоззрение. Откуда бы еще, как не из этих бесед, я бы узнал, что его любимые авторы, наряду с Флобером и Кафкой, - Дионисий Ареопагит и Григорий Палама?! Любовь к патристике и византийской мистике исихазма наряду с его интересом к теме духовного Света, проявившемся в таких его пьесах, как «Жертвы долга», «Воздушный пешеход» и «Бескорыстный убийца», выдают в Ионеско, имеющего славу лишь певца абсурда, что неверно, родственную любому христианину душу.
В отличие от тяжелого пессимизма Беккета, мировоззрение Ионеско несмотря на весь его трагизм не беспросветно, оно несет в себе альтернативу тем социальным и политическим ужасам, которые становятся в его творчестве объектом сатирического гротеска. Эта альтернатива – духовный свет человеческой обособленности и одиночества, чудо персональности, уникальности, неповторимости каждого отдельного человеческого существа. И несмотря на то, что обособленный индивид мучается от вечных вопросов о смысле бытия (как происходит, например, в единственном романе Ионеско «Наедине с одиночеством»), его экзистенциальная отдельность – скорее благословение, чем проклятие.
В беседах с Бонфуа Ионеско говорит о том, что, по его мнению, «театр абсурда», к которому причисляют его, Беккета, Адамова, Жене, безусловно, близок философии и искусству экзистенциализма, но в отличие от традиционных по форме пьес Сартра и Камю, Ионеско и его коллеги сделал форму изоморфной содержанию, показал распад коммуникации между людьми, разрушение языка, невозможность выразить бытийный трагизм человеческого удела классическими театральными средствами. Однако, добавлю от себя, Ионеско больше любит иронию, сарказм, юмор, шарады, каламбуры, игру с языком, чем, например, Беккет.
Первая его так и оставшаяся непревзойденной пьеса «Лысая певица» в чисто сатирическом ключе показывает банализацию речи, штампованность сознания в массовую эпоху, конформизм, проникнувший в язык и ставший герменевтическим препятствием для людей. В этой пьесе нет ничего трагического, это всецело комедия, балаган в своей феерической игре с языком и логикой берущая начало от Льюиса Кэролла. Здесь в полной мере становится понятным, сколь оригинален «театр абсурда» Ионеско и несводим к другим драматургам того же направления. Хоть сам автор и выступал против трактовок этой пьесы, как антибуржуазной в первую очередь, она получилась именно такой – свежей, хлесткой и антиконформистской.
Спустя годы Владимир Сорокин, выдавая это за свое нововведение, в романе «Норма» покажет точно такой же распад языка, но уже соцреалистического, бесцветного стиля лозунгов и передовиц. Вообще, если судить по «Лысой певице» и финалу «Стульев», Сорокин очень много взял у Ионеско именно в плане работы с языком, в изображении его коллапса, правда у него это связано с трансгрессией и насилием, чего у автора «Лысой певицы» нет. Вообще драматургия и проза Ионеско глубоко интеллигентна, полностью лишена даже налета пошлости и вульгарности (чего не скажешь о том же Беккете: вспомним сцену в «Эндшпиле» с травлей блох, к примеру).
Многие прозаические и драматические тексты Ионеско перекликаются, становясь порой материалом друг для друга: так новелла «Орифламма» стала основой для пьесы «Амедей, или Как от него избавиться», а «Фотография полковника» - для «Бескорыстного убийцы», эпизод с войной в романе «Наедине с одиночеством» практически полностью повторяется в пьесе «Бред вдвоем». В по меньшей мере трех пьесах Ионеско главного героя, протагониста автора зовут Беранже, чем показывается родство персонажей и единство тем драматурга. В то же время, многие тексты этого автора вторичны по отношению к его четырем сценическим шедеврам: «Лысая певица», «Стулья», «Носорог» и «Король умирает».
Например, пьеса «Урок» - просто хорошая комическая зарисовка, не добавляющая ничего нового к творчеству Ионеско, также и его пьесы «Жертвы долга», «Воздушный пешеход» и «Бескорыстный убийца» во многом дублируют друг друга, часто нарочито противопоставляя свет одиночества и обособленности тьме повседневной и материалистической жизни. В отличие от абстрактного театра Беккета пьесы Ионеско глубоко погружены в социальную конкретику своего времени: так «Носорог», например, в аллегорической и парадоксальной форме обличает формы коллективизма, ведущие к тоталитаризму самого разного окраса.
Как показывают интервью, Ионеско – принципиальный противник всех форм идеологии, как левых, так и правых, политическая жизнь, как в буржуазном, так и социалистическим, и фашистском мире (Ионеско прожил молодость в становящейся нацистской Румынии, потому знает, о чем говорит) представляется ему одинаковым в своей чудовищности нагромождением кошмаров, в которых при тоталитаризме еще и принуждают участвовать. Спастись от них, даже убегая в «башню из слоновой кости», как показывает финал «Носорога», практически невозможно. Вообще несмотря на некоторую затянутость экспозиции и всей первой половины этой пьесы, вторая ее часть во всех смыслах этого слова шедевральна, ибо, например, в сцене трасформации Жана автор блистательно показывает, как из гордости прорастает ницшеанство, ведущие в свою очередь к социальному озверению.
«Носорог» - визитная карточка Ионеско, пьеса не столько о фашизме, тоталитаризме и коллективизме, сколько о нежелании людей слушать друг друга, о несовместимости гуманитарного, эстетического мировоззрения и сциентистского, логического, рациоцентрического, которое легче овладевает массами и власть предержащими. Мне лично очень близка мысль Ионеско, роднящая его с мировоззрением Курта Воннегута, о том, что разум и формальная логика, порождаемый ими слепой прагматизм и автоматизм мышления – главная причина ужасов ХХ века с их концлагерями и газовыми камерами. При всем трагизме творчества Ионеско, «Носорог» - единственная его пьеса, заканчивающаяся оптимистически, по-боевому, как призыв к борьбе с коллективным безумием, даже если ты – последний трезвомыслящий человек на Земле.
«Стулья» - наиболее тягостная пьеса Ионеско, роднящая его с Беккетом: принцип умолчания, отсутствия большинства персонажей, изящно обыгрываемый автором, финальный двойной суицид (прием, который Ионеско старался не использовать) – все это оставляет ощущение глубинного неблагополучия мира, мира, который исчезает у нас на глазах, как говорит сам автор в интервью, трактуя эту пьесу. Лишь в самом себе человек может обнаружить внутренний свет, а никак не в мире, свет Божества, свет невечерний, свет Святого Духа, Его благодать, которая только и делает этот мир и нас самих с нашими недостатками выносимым – так считает автор, прямо не говоря об этом, но косвенно, почти в каждой свое пьесе это утверждая.
«Король умирает» - распадающееся на две половины, о чем говорит сам автор, элегическое размышление о смерти: первая часть всецело сатирична, изысканно аллегорически обыгрывает коллапс Разума – этого короля западной цивилизации, его постепенное умирание; вторая – лирична, становясь персоналистическим размышлением о смерти, она несколько смещает акценты первой части в сторону большей экзистенциальности. При этом пьеса все равно оставляет ощущение целостного высказывания, печального и веселого одновременно, она, как и «Стулья» несколько абстрактна, оторвана от конкретики социальной жизни, здесь символы неочевидны и прочитываются не сразу, но тем эта многогранность и ценнее.
К большому моему сожалению, Ионеско оказался прозаиком куда более слабым, чем драматургом: его роман «Наедине с одиночеством» представляет собой вариацию на тему сартровской «Тошноты», но куда менее изящную, чем первоисточник, много внимания уделено автором его собственным размышлениям о жизни, которые не сообщают читателю ничего нового по сравнению с текстами того же Сартра и Камю. Кроме того, стилевое обрамление текста оставляет желать лучшего: рубленые фразы и банальный синтаксис в данном случае не способны в полной мере передать экзистенциальную боль обособленного в силу обстоятельств человеческого существа. Рассказы же, как я уже сказал, - всего лишь зарисовки к пьесам. Исключение оставляет лишь весьма сложная по стилю новелла «Задержавшийся» - необычное подражание Кафке.
О драматургии же Ионеско можно говорить бесконечно… В отличие от более грубого и прямолинейного в своих метафорах Беккета, Ионеско тонко чувствует сценическое пространство, активно использует литоты и недоговоренности, его мизансцены сложны и многоуровневы (как например, в «Бескорыстном убийцы» мы видим настоящие чудеса выдумки и фантазии). Его ремарки сложны, персонажи при всем антипсихологизме их авторской подачи поражают своей многослойностью (чего стоят сцены трансформаций в том же «Носороге»!). Когда, как правило, ближе к финалу, зритель догадывается о смысле авторской метафоры, заложенной в ту или иную пьесу, его охватывает почти восторг, – так емка она и так много говорит о человеке, его уделе и положении в мире.
К примеру, «Бред вдвоем» - почти миниатюра, в которой только два героя (за вычетом массовки): Он и Она, но сколько в их дрязгах, разборках, ссорах знания человеческой природы (этим пьеса напоминает еще один шедевр мировой драматургии – драму Эдварда Олби «Кто боится Вирджинии Вулф?»)! А когда мы понимаем, что разрушающийся дом, в котором идет ссора, - метафора всего мира, разрываемого внутренними и внешними противоречиями, наступает катарсис: внутренний хаос в человеке часто является причиной хаоса внешнего и наоборот. Разве не эта идея «Бреда вдвоем», сдублированная в лаконичной прозаической миниатюре Ионеско «Гнев», пронизывает все тома православного аскетического творения «Добротолюбие» (или «Филокалия») – одну из любимых книг Ионеско?!
В любом случае, даже если вы – не поклонник парадоксализма вообще и «театра абсурда» в частности, вам просто необходимо познакомится с драматургией Эжена Ионеско, ибо в отличие от эмоционально подавляющего творчества Беккета вы встретитесь здесь с невероятным человеколюбием и жизнелюбием под маской сатиры, гротеска и абсурда. А разве умение и желание мыслить нестандартно и стремление научить этому своих читателей – не главная задача автора «Лысой певицы» и «Носорога»? Разве не такое мышление дарует радость жизни даже в эру всеобщей серости, конвейерного коллективного сознания и массовой культуры им порождаемого?