В четырехтомных «Избранных трудах» Ю. А. Билибина, изданных Академией наук СССР, есть статья «К истории колымских приисков», которой редакция предпосылает такое примечание: «Статья имеет характер увлекательной повести об истории открытия колымского золота в изложении его первооткрывателя, что и составляет ее главную ценность». Любопытно, что статья увидела свет почти четверть века спустя после того, как была написана, уже после смерти ученого. Возможно, он не придавал особого значения ее публикации.
Нам же остается жалеть об этом. Вероятно, она «заразила бы Севером», геологией тех молодых людей, которые сейчас только выбирают свой жизненный путь. А ведь очень многие геологи, горняки стали рудознатцами, как они сами говорят, благодаря книгам академика А. Е. Ферсмана «Поэма о камне», «Рассказы о самоцветах», написанным занимательно, как приключенческий роман. Впрочем, отчеты, которые писали пионеры освоения Колымы, также содержали массу увлекательнейших подробностей. Теперешние — лишь сухие справки, а в скором будущем, с повсеместным внедрением в науку о Земле математики, отчеты будут цепочкой формул. И этот процесс является прогрессом науки. Могут возразить, что есть же на Северо-Востоке писатели, первая профессия которых — геолог. Действительно. Но об этом позже.
Вернемся к тому самому дню, о котором академик Сергей Сергеевич Смирнов, учитель Билибина и Цареградского по институту, сказал: «...самым примечательным моментом этого первого этапа бесспорно следует считать то солнечное утро четвертого июля 1928 года, когда на Охотском побережье, в устье Олы, высадилась Колымская экспедиция Геологического комитета. Валентин Цареградский, Юрий Билибин, Сергей Раковский в этот день разбили свою палатку на неуютном, скалистом берегу. Отсюда они ушли через тайгу на Колыму и начали свои работы, имевшие в дальнейшем... последствия решающего значения в деле изучения и освоения Северо-Востока.
Пожалуй, я не преувеличу, если скажу, что Цареградский, Билибин и Раковский нашли тот «золотой ключ», которым были открыты богатства Северо-Востока.
В Оле экспедиция столкнулась с транспортной проблемой. Телеграмма, посланная из Ленинграда для Ольского РИКа с просьбой достать лошадей, затерялась в дороге. Ближайшая радиостанция в семистах километрах. И две артели охотских старателей, рвавшихся на Колыму, находятся в селе.
В устье ключа Безымянного уже вела хищнические работы одна небольшая артель. Золото никуда не сдавали, продовольствием снабжались через ольских жителей, расплачивались золотом. А от этих последних металл уплывал командам японских и китайских пароходов, которые фрахтовались тогда Совторгфлотом для снабжения Охотского побережья. Ходили слухи о неком американце, искавшем поживу в этих местах.
В членах экспедиции видели представителей новой власти, относились к ним настороженно. Неправильную позицию занял и Ольский РИК, предоставив весь транспорт старателям, причем с учетом пути непосредственно до Среднекана, экспедиции же достался транспорт лишь до середины этого пути, то есть до верховьев притоков Колымы, по которым дальше можно было передвигаться сплавом. Притока было два. Буюнда — спокойная, многоводная рока, по которой уже спускалась экспедиция Сибводпути. Но она впадает в Колыму в семидесяти километрах ниже Среднекана. Сплавной пункт на Бахапче был в 250 километрах от поселка Олы, и впадала она выше поселка Среднекана, но опасные пороги подстерегали путешественников. Старик-якут Макар Медов сказал, что проплыть можно, если не бояться, и вызвался быть проводником до места сплава.
Дороги геологи не знали. Таким белым пятном был весь Северо-Восток страны. С эвенами, которые хорошо ориентировались на местности, говорил С. Д. Раковский. Причем языка эвенов он не знал. Он расстелил брезент и стал выкладывать маршрут спичками. Эвены хорошо поняли его. Договорились, что одна спичка означает один «кес» — примерно семь километров, и быстро выложили расположение нужных притоков Колымы. Получалась довольно точная схема, которая сослужила экспедиции хорошую службу. У эвенов купили и оленей. Пять прирученных и двадцать пять диких, дрессировке они "поддавались плохо, так что воспользоваться ими не удалось. Но четвероногий транспорт сослужил свою службу зимой, когда на Среднекан шло «подкрепление».
К Среднекану в первой половине августа отправилось шестеро. Билибин, Раковский и четверо рабочих: известный уже мастер па все руки Дураков, Чистяков, Алехин, Лупеко.
В верховьях Малтана, притока Бахапчи, строили плоты. Нашли подходящий сухостой и взялись за топоры. Рубили «корабли» под руководством Степана Степановича Дуракова. Это ему было не в новинку. Не раз он сплавлялся по сибирским рекам. Рубили старательно. В таком деле мелочей нет. Огромное значение имеет посадка, ведь впереди пороги. Плот из сырых бревен уйдет в воду на три четверти диаметра бревна, из сухих — лишь наполовину. Построили два плота, четыре метра в длину и десять в ширину.
Пороги встретили их уже на Малтане, правда, нашелся обходный путь — по протоке. Она после кипящего у порогов омута показалась удивительно тихой и спокойной. По и она помучала мелкими перекатами, когда плоты бороздили дно. Пришлось тащить их волоком по колено в воде целый день. Изрядно вымокли, промерзли и стерли в кровь плечи. Ю. Билибин назвал это «кровавыми эполетами». Восемьдесят километров по Малтану тащились больше трех дней.
Наконец выбрались в Бахапчу. Плыть по ней было легче, но впереди были пороги. Они тянулись 30 километров. Незадолго до этого встретили якута Дмитрия. Тот уверял, что пороги непреодолимы, единственный выход — оставить груз и возвращаться в Олу, ведь не за горами суровая зима. Но решили плыть. Дмитрий искренне жалел путешественников и чуть не плакал, провожая их в путь. «Все были готовы к тому,— пишет Ю. А. Билибин,— что придется груз перетаскивать на себе в обход порогов, а плоты или спускать порожняком через пороги, или делать ниже порогов новые. Я считал, что будет большой удачей, если в течение недели нам удастся преодолеть пороги. Но пороги оказались не так страшны. Правда, иной раз, осматривая всем коллективом порог, мы подолгу ломали головы, как же провести наши громоздкие плоты через этот хаос камней, между которыми, вся в пене, клокочет бешеная Бахапча. Иной раз задача казалась невозможной, но плыть было необходимо, и наши отчаянные лоцманы, С. С. Дураков и И. М. Алехин, направляли плоты в такие места, где, казалось, они неизбежно должны застрять, но силой течения их все-таки протаскивало, иной раз прямо через камни».
«Признаюсь,— вспоминал С. С. Раковский,— более четверти века прошло, а и по сей день помню я их каменные лбы. Как будто не так уж быстро течет река. Но, встретив препятствие, с такой злобной силой бросается на него, что и долго после порогов не утихает на них пена. Сила воды страшная. Нам дважды приходилось снимать с камней плот Билибина, раздевались, входили по пояс, а то и по грудь в воду... нечеловеческих усилий стоило удержаться на ногах».
Иногда геологам приходилось обрубать бревна от плота, когда он застревал на узком месте. Так вот эти обрубки так подпирало водой, что на них можно было наступать ногой — и держали!
Поход мужественной шестерки имел огромное значение. В том числе и такое — решалась проблема снабжения приискового района. Шесть лет, пока не была построена знаменитая трасса, путем билибинцев шел большой поток грузов, прибывали и люди.