БОЙ В ГОРАХ
Крым. Голый шпиль. Наше время
На лице - корка «льда» из пота, прожженная ультрафиолетом, кожа горит на всю глубину - до мездры, рот обметан, язык сух, глотка хрипит, бронхи ободраны рашпилем хриплых вздохов до мяса, болят и свистят надрывно, кашель сворачивает тело в три погибели…
Ловя разбросанные по кустам редкие вдохи сачками ртов, Сергей и Даша вбежали в сосновую рощу, полную церковной тишины и смолистых каждений. Здесь не спрячешься, и … и точно: справа выкрик – эхом по скалам: «Вот они-они-они-и-и! Вакула-а, сюда-а-а-а!»
Когтистый хряск валежника, хлопанье крыльев хищной погони, каркание матерной злобы…
Даша вывернула из дерна кривой сучище, вскарабкалась на уступ, протянула палку в попытке вытянуть Сергея, но куда там… осталась в ладонях гнилая кора, вскрылась коричневая глянцевитость сучковатого древка… Она тащила изо всех сил, а у него не было сил подтянуться, он не мог… не мог он…
«Дай!.. Пусти!..»
Даша отпустила сук, разгребла с глаз потные волосы. Скворцов, опершись на палку, задыхался внизу. Сейчас набегут, забьют ногами… Она гибко легла на горячий гранит, рядом положила золотые ножны. Золото тяжелое. Мужчины сцепятся, она подкрадется сзади и размозжит затылок врагу! Даша Жукова открыла секрет женских побед.
Сергей судорожно затесывал тупым лезвием копья более тонкую палку рогатины. С висков струились пейсы пота, капали на древко смазкой.
Сзади набегал хрип, храп, мат, хруст, треск...
По-корейски раскосый, мускулистый, смуглый Андрей Чан - ногой от скалы – в прыжке взлетел над показавшим спину черным археологом…
Сергей зубами отгрыз кусок древесины, сплюнул, сук вошел в полый держатель, (на четверть всего) - развернулся - с торчащим вбок железным рогом – р-р-р-раз-вернулся - поцелуйно чпокнул звук проколотой кожаной куртки, сук рванулся из потных ладоней, врезался в щель между валуном и скальным грунтом и – стал, заклинив!
Кореец напоролся, схватившись за «штык», пробивший ему брюшину. Плоское и потное, как смазной блин, лицо исказилось, раскосые глаза распахнулись, зрачки выскочили наружу – круглые и черные, как переспелые черешни.
Сергей держал рогатину, уткнутой пяткой древка под валун, - так русские мужики упирали заостренные дрыны в землю, встречая атаку тяжелой тевтонской конницы. Его трясло, будто провод схватил высокого напряжения – по рукам ударили зудящие дуги, голову охватила сетка свербящего жжения, голубоватая дымка проступила из пронзенного тела врага и полилась по черной рогатине через полую ручку наконечника – в руки, в душу – ошпаривая, вздымая волоски на теле, волосы на голове…
Палач и жертва стояли друг против друга.
Как пуповина, их соединяло копье.
Вокруг реостатно мерк солнечный свет – проступала черно-белая диорама зимы –заснеженный партизанский лагерь 42-го года. Послышались автоматные очереди, лай собак, гул немецкого самолета в туманном небе…
На летней жаре Сергей промерз до костей, ощутив-увидев себя в шалаше-лазарете среди обессиленных товарищей на пятнадцатиградусном морозе. Сквозь щель в горбылях он видел цепь немецких солдат в зимнем камуфляже, в центре шагал по снегу огнеметчик - на шерстяной заиндевевшей маске под белым шлемом чернели горнолыжные очки, в руках покачивался ствол огнемета.
И тогда комсорг партизанского отряда Анатолий Колкин – бескозырка на голове, обмотанная поверху пуховым платком, треснутые очки на носу, впалые щеки в редкой щетинке, комсомолец-мечтатель, книгочей и романтик, - встал. Он встал один среди всех парализованных страхом людей.
И вышел, хромая на обмороженных ногах, подняв кверху руки.
«Нихт шиссен! Не стреляйте! Здесь раненые».
«И настал момент в истории людства, когда один-единственный человек на всей земле стоял и защищал Бога, и за спиной его не было никого, кроме Бога».
«Дальнобойность огнемёта «Flammenwerfer mit Strahlpatrone 41» составляла 30 м».
Огнеметная струя смеси № 19 мягко ударила в истощенное лицо, в обмороженное тело, окутала волной бензиновой вони – тепло стало телу – но на секунду – потом – горячо… невыносимо душно… смертно жарко…
«Я горю! … в глаза-глотку-ноздри – пламя! дышать! –
Ах-ах-ах… хы-ы-ы-ы…. легкие обож-Ж-Ж-Ж…
В снег! Сбивай пламя! Все равно не выжить, только мучиться дольше…
В снег! Борись! В снег! Бежать!.. ААААААААА! А! А! А!...
…погасить зажигательную смесь № 19 невозможно – ты окутан напалмовым пламенем – белый снег сияет, качаясь, сквозь погребальные пелены огня…
Засмаливается, ползет, лопается пузырями кожа, трещат волосы, горит подкожный жир, горит мерзлое лицо, горят окоченевшие руки, горят волосы на голове и груди и в паху, горят плечи, горят грудь и спина, горит зад, горят ноги, горят колени и ступни…
ДЫШАТЬ! Дышать… ды…
но вдох невозможен, - захлебнешься! - огнем со смрадом бензина –
ПОДЫШИ-КА ОГНЕМ!
раскаленные пары, обжигая язык, нёбо и гортань,
через бронхи
врываются в легкие -
в кашле и судорогах
расползаются туберкулезные дыры на легочной ткани…
больно это – сгорать живьем
Овчарка из оцепления, мохнатая, с коричнево-рыжими подпалинами на животе и лапах, сорвалась с поводка, нагнала бегущего партизана, вцепилась ему в руку. Немцы загоготали. Горящий Толя Колкин от рывка упал, принялся кататься по снегу.
Трясущемуся в пароксизме страшного видения Сергею Скворцову через сознание мучительно погибающего Толи Колкина вспомнилось, как люто мерзли они в лесу, особенно по ночам, и мечтали, мечтали об одном – согреться.
Вот, согрелись…
Овчарка часто высовывает обожженный язык, будто подавилась.
Чадно дымясь и горя местами, Толя Колкин встал и побрел, вслепую уже, наугад…
Вторая цепь карателей обошла лазарет с тыла. Горящий человек двигался прямо на низкорослого, скуластого ефрейтора. Автоматическим, отработанным на тренировках движением немец вонзил штык карабина «Mauser Gewehr 98» в живот живого факела.
Истерзанный невыносимой болью горения, пронзенный штыком, в предсмертной муке Сергей Скворцов (нет, нет, - тот, кем он был в 1942 году, Толя Колкин, запомните это имя!) сумел разглядеть сквозь чад пожирающего его пламени лицо врага.
И вот теперь, в 21 веке, они вновь стояли друг против друга, только теперь ситуация перевернулась, и уже Сергей Скворцов самодельным штыком пронзил своего убийцу семидесятилетней давности.
Оба четко различали и узнавали друг друга.
Жертве прозрение далось ценой предсмертной муки. Смерть сдернула покрывало майи с реликтовой памяти. Каратель узнал убитого им партизана. Когда узнавание произошло, жизненный цикл человека по имени Андрей Пакович Чан завершился. Глаза его закатились, он стал падать на спину.
…Трухлявое древко самодельного копья обломилось. Чан повалился на спину, тряско поплыл по откосу, оставляя под собой бобслейный желоб содранного дерна
Высоковольтный ток времени отключился.
Человек очнулся в залитом полуденным солнцем сосновом бору Голого шпиля. Тело горит – сожженное из огнемета горного солнца… он выжил, он пылает, но не сгорает, живет… Как зовут его? В каком он веке?
https://proza.ru/2013/08/08/1887 - ссылка на полный текст романа Копье Судьбы