Каждый из нас, безусловно, знает, почему девятнадцатый век назван «золотым веком русской поэзии». Это век А.С.Пушкина, и этим уже многое сказано. К тому же это ещё и время М.Ю.Лермонтова, Ф.И.Тютчева, Е.А.Баратынского… И это не всё. Было у этого «золотого века» нечто такое, что выходит за пределы самой поэзии и касается области чего-то необъяснимого, неосязаемого, того, что мы обычно называем духовностью. Поэты этого века обладали каким-то загадочным «шестым» поэтическим чувством, каким-то особым поэтическим чутьём, благодаря которому они, несмотря на различие во взглядах и характерах понимали друг друга не только с «полуслова» и с «полунамёка», но и даже малой доли полунамека им было достаточно. В результате таких, почти телепатических методов общения, поэты не только оказывали существенное влияние друг на друга, но и влияли даже на судьбу известных нам поэтических произведений. Об одном из таких случаев мне и хотелось бы рассказать.
Этого рассказа могло бы не быть, носи ваш покорный слуга совсем другую фамилию. Но кто из нас, утративших свои корни, забывших свою родословную и даже не знающих, как звали по отчеству прапрадеда, не заинтересуется обладателем своей фамилии, когда найдет её в анналах истории, а тем более в сборниках А.С. Пушкина? Разумеется, если эта фамилия не такая уж и распространенная. Ещё в далёком детстве, впервые натолкнувшись на пушкинское стихотворение «Ответ Готовцевой» (В некоторых сборниках фамилия звучит иначе, а именно - Готовцова). Однако сотрудники костромских музеев утверждают, что в городе был известен род именно Готовцевых, а не Готовцовых (Примеч. автора)) трудно было не заинтересоваться личностью этой загадочной дамы, тем более, как выяснилось, она и впрямь оказалась представительницей рода, к которому ваш покорный слуга и принадлежит. Перед тем как вступить в Общество потомков участников Отечественной войны 1812 года, пришлось изучить множество архивных материалов и дворянских календарей. И оказалось, что прадед отца Анны Ивановны Готовцевой – Андрей Иванович приходился родным братом моему прямому предку в девятом колене – Матвею Ивановичу.
Однако ещё с юности мне запомнилось и другое стихотворение, уже поэта Н.М. Языкова и тоже с посвящением А.И. Готовцевой. Вот оно.
Влюблен я, дева-красота !
В твой разговор живой и страстный,
В твой голос ангельски-прекрасный;
В твои румяные уста!
Дай мне тобой налюбоваться,
Твоих наслушаться речей,
Упиться песнею твоей,
Твоим дыханьем надышаться.
Подождите, подождите, есть же ведь романс А.С. Даргомыжского на эти стихи. Интересно, за что же такая честь? А если эта честь заслужена, то почему об этой красавице мы ничего не знаем?
Нет, кое-что всё-таки знаем. Во многих примечаниях сказано, что Готовцева Анна Ивановна (? – 1871), поэтесса, жила в Костроме, публиковалась в альманахе «Северные цветы», была высокообразованна и приходилась тёткой знаменитой русской поэтессе Юлии Жадовской (1824 – 1883), которую воспитывала, учила языкам и опекала, ибо Юлия рано лишилась матери. Ну, вроде кое-что ясно.
Н.М. Языков ведь тоже волжанин. Наверняка он мог видеть поэтессу не раз. Но Пушкин? Видел ли он её? Знал ли? Вероятнее всего нет. Тогда с чем же связан «Ответ Готовцевой»? А началось всё с письма П.А. Вяземского к А.С. Пушкину. Вот оно.
«Вот тебе послание от одной костромитянки, а ты знаешь пословицу про Кострому. Только здесь грешно похабничать: эта Готовцева точно милая девица телом и душою. Сделай милость, батюшка, Александр Сергеевич, потрудись скомпоновать мадригалец в ответ, не посрами своего сводника. Нельзя ли напечатать эти стихи в Северных цветах: надобно побаловать женский пол…» По какому-то необъяснимому совпадению именно ту же просьбу высказал в своем письме к Пушкину и А.А. Дельвиг. Но что же за пословица про Кострому? Здесь П.А. Вяземский ошибочно называет пословицей обрядовую песню русского летнего праздника «Похороны Костромы». Слово «кострома» происходит от слова «костра, которым называли отходы, полученные после обработки льна и конопли. Чучело Костромы напоминало чучело Масленицы. Его делали из соломы, клали в корыто или колоду и разыгрывали сцену похорон. Символически это означало умирание и затем воскрешение бога растительности. Постепенно Кострома стала интерпретироваться как образ умершей, но при жизни весёлой и гулливой женщины. Вот слова такой песни:
Кострома, Кострома,
Ты нарядная была,
Ты гулливая была,
Развесёлая была!
А теперь, Кострома,
Ты во гроб легла!
Вяземский, вспоминая о словах этой песни, тут же извиняется, говоря, что эти слова неприменимы к поэтессе. Ну, уж если считать, что Петр Андреевич и пошалил, то совсем «чуток». А вот и само послание костромитянки к А.С. Пушкину.
О, Пушкин, слава наших дней,
Поэт, любимый небесами,
Ты век наш на заре своей
Украсил дивными цветами:
Кто выразит тебя сильней
Природы блеск и чувства сладость,
Восторг любви и сердца радость,
Тоску души и пыл страстей ?
Кто не дивился вдохновеньям,
Игривой юности мечтам,
Свободных мыслей выраженьям,
Которые ты предал нам ?
В неподражаемой картине
Ты нам Кавказ изобразил
И деву гор и плен в чужбине,
Черкесов жизнь в родной долине
Волшебной кистью оживил.
Дворец и сад Бахчисарая,
Фонтан любви, грузинки месть…
Из края в край, не умолкая,
Гласят поэту славы весть.
Одно…..Но где же совершенство?
В луне и солнце пятна есть?
………………………………….
………………………………….
Несправедлив твой приговор.
Но порицать тебя не смеем:
Мы гению простить умеем –
Молчанье выразит укор.
Обратите внимание, никакого упрека нет. Там, где должен быть упрёк, поэтесса ставит многоточие. Есть только слабый намёк на упрёк, но Пушкин догадывается, в чём дело, хотя поначалу это даже злит его. Сам же «мадригалец» был скомпонован незамедлительно.
В пушкинские сборники он вошел под названием «Ответ Готовцевой».
О, Пушкин, слава наших дней,
Поэт, любимый небесами,
Ты век наш на заре своей
Украсил дивными цветами:
Кто выразит тебя сильней
Природы блеск и чувства сладость,
Восторг любви и сердца радость,
Тоску души и пыл страстей ?
Кто не дивился вдохновеньям,
Игривой юности мечтам,
Свободных мыслей выраженьям,
Которые ты предал нам ?
В неподражаемой картине
Ты нам Кавказ изобразил
И деву гор и плен в чужбине,
Черкесов жизнь в родной долине
Волшебной кистью оживил.
Дворец и сад Бахчисарая,
Фонтан любви, грузинки месть…
Из края в край, не умолкая,
Гласят поэту славы весть.
Одно…..Но где же совершенство?
В луне и солнце пятна есть?
………………………………….
………………………………….
Несправедлив твой приговор.
Но порицать тебя не смеем:
Мы гению простить умеем –
Молчанье выразит укор.
Обратите внимание, никакого упрека нет. Там, где должен быть упрёк, поэтесса ставит многоточие. Есть только слабый намёк на упрёк, но Пушкин догадывается, в чём дело, хотя поначалу это даже злит его. Сам же «мадригалец» был скомпонован незамедлительно.
В пушкинские сборники он вошел под названием «Ответ Готовцевой».
И недоверчиво и жадно
Смотрю я на твои цветы.
Кто, строгий стоик, примет хладно
Привет харит и красоты?
Горжуся им – но и робею;
Твой недосказанный упрёк
Я разгадать вполне не смею.
Твой гнев ужели я навлек?
О, сколько б мук себе готовил
Красавиц ветреный зоил,
Когда б предательски злословил
Сей пол, которому служил!
Любви безумством и волненьем
Наказан был бы он; а ты
Была б всегда опроверженьем
Его печальной клеветы.
Как видите, Пушкин понимает, что речь идет именно о женщинах, и «недосказанный упрёк» связан именно с этим. Недаром он называет поэтессу «строгим стоиком» и старается её утешить, не пренебрегая лестью, хотя о её красоте знает только из письма Вяземского. Но упрёк есть упрёк, и это обидно. Ещё не оправившись от него, Пушкин посылает «Ответ Готовцевой» Дельвигу, сопроводив это стихотворение такими словами: «Вот тебе ответ Готовцевой (черт её побери)…Что-то ей написал мой Вяземский? А от меня ей мало барыша. Да в чём она меня и впрямь упрекает - ? в неучтивостях ли противу прекрасного полу, или в похабностях, или в беспорядочном поведении? Господь её знает…».
А, что же, действительно, написал ей «его Вяземский»? А вот что.
Благоуханием души
И прелестью подобно розе
И без поэзии, и в прозе
Вы достоверно хороши.
Но мало было вам тревожить
В нас вдохновительные сны:
Вы захотели их умножить
Дарами счастливой весны.
Вы захотели примирить
Существенность с воображеньем:
За вдохновенье вдохновеньем,
За песни песнями платить.
Дается редкому поэту
Быть поэтическим лицом:
В гостиной смотрит сентябрём,
Кто чародей по кабинету.
Но в вас, любимице наук
С плодом цвет свежий неразлучен,
С улыбкой вашею созвучен
И стих ваш сердца чистый звук.
В отличие от Пушкина, Вяземского восхищает та мечтательная требовательность, о которой он, безусловно, догадывается и которую поэтесса предъявляет к поэту как к человеку, свободному от человеческих слабостей. Но Вяземский всё-таки намекает на снисхождение. Возможно ли «примирять существенность с воображеньем»? Разумеется, эти стансы Вяземского дошли и до Пушкина, тем более, что они были напечатаны в «Северных цветах». О «недосказанном упреке» костромской поэтессы вновь пришлось задуматься.
И чуткий Пушкин понимает, что речь идет о строфах из IV главы «Евгения Онегина», напечатанных под заглавием «Женщины».
А ведь у Пушкина есть в его стихотворном романе и другие строки, за которые критики тоже упрекали поэта в «неучтивостях противу прекрасного полу». Но мы-то знаем, что такой поэт как Пушкин не мог не боготворить прекрасный пол, не мог не благоговеть перед ним. И знаем это не из экзальтированного пристрастия к поэту, а из его же стихов. Ну, а шалости можно и простить. Женщины их ему и прощали. Прощает это, как видно из стихов, и сама Готовцева. И всё-таки после таких дифирамбов, да вдруг намёк на «пятна на солнце русской поэзии», да ещё в стихах…. Тут уж, как ни горячись, а подумать стоит. И Пушкин, отбросив поэтическую гордыню, всё-таки не вводит те злополучные строфы под заглавием «Женщины» в окончательный текст «Евгения Онегина». Перелистайте роман, и вы увидите, что его четвёртая глава в одних изданиях начинается с целой страницы многоточий, а в других – пять первых строф лишь пронумерованы в одну строку в виде заголовка: I. II. III. IV. V. VI . Однако за этим заголовком ничего не следует. Это и есть тот злополучный текст.
Между прочим, этот факт прекрасно раскрывает и сам сложный характер Пушкина, причём, раскрывает с самой лучшей стороны. И в этом, как видите, сыграла немалую роль костромская поэтесса Анна Ивановна Готовцева.