Притча о пищеварении, или Как съесть другого, чтобы быть в норме
Почему в психоанализе не существует «нормы»? Потому что психоанализ не устраивает ни один подход к ее определению, практикуемый в научном сообществе.
Медицинский подход – грубо механистичен и озабочен нозологией, даже если выводит норму через отрицание «не болен – значит, здоров». А мы прекрасно знаем, что во время сезонной простуды человек чувствует себя гораздо более «больным», чем человек на начальных стадиях рака, когда он не подозревает о болезни и чувствует себя абсолютно здоровым. И это – о теле, с психикой все куда сложнее.
Статистическая норма, позаимствованная из математической статистики, - на мой взгляд, самая безнадежная, потому что может сделать мужчину - студента педагогического ВУЗа «ненормальным» только потому, что большинство учащихся педагогических ВУЗов – женщины.
Подход, заимствованный у биологических наук, - определяет психическую норму, как способность к «гомеостазу», т.е. быть устойчиво адаптивным к окружающему миру, но он тоже в итоге скатывается к следованию социальным, правовым, нравственным нормам…
Ну и, конечно, какая норма без нравственности. Хотя до «общечеловеческой нравственности» люди вряд ли когда-нибудь договорятся - она все еще слишком подчинена культуре и тому, что нарциссичные европейцы называют «уровнем цивилизованности».
Именно «дикостью» европеец объяснит для себя свадебную традицию торжественной дефлорации, которая в племени закаев совершалась отцом невесты, хотя в остальное время всё племя подчинялось жестким экзогамическим ограничениям и кровосмесительным табу, точно так же, как и сегодня подчиняется вышеупомянутый европеец, жадно читающий с экрана своего смартфона об «ужасающем ритуале», сопровождая чтение соответствующим фантазмом.
И даже более щадящая, в сравнении с нравственной, структурная норма функционирования психики, а также индивидуальная норма, в которой человеку позволено личное благо, а не исключительно благо общественное – все равно не интересуются психикой индивида так, как это делает психоанализ, и поэтому не могут понять психику так глубоко.
И коль скоро науке не пристало объявлять непонятное - сверхъестественным, как делают в других организациях, наука благополучно выталкивает его за безопасную границу нормы и начинает практиковать лоботомию шизофреников и химическую кастрацию гомосексуалистов. А потом передумывает. И так дальше.
«А что, шизофрения – не болезнь?», недоуменно спросит любой «нормальный человек».
Решайте сами. В теории объектных отношений, а это – одна из самых авторитетных теорий психоанализа, а не какая-нибудь секта в иудаизме, обосновывается следующее: психика любого младенца до полугода находится в параноидно-шизоидной позиции. Если выразиться очень упрощенно и грубо, то психическая жизнь младенца и шизофреника – это примерно об одном и том же, только у младенца - больше ужаса, и беспомощности перед этим ужасом. На вопрос «как вообще можно узнать, что там творится в психике у младенца» - научно, обстоятельно, на клиническом материале - отвечают теоретики объектных отношений, и делают это гораздо лучше меня.
Итак, трехмесячный младенец. Он голоден. Он пока ничего не знает ни о себе, ни о голоде, ни о внешнем мире. Все эти категории для него смешаны и, одновременно, расщеплены на множество окружающих его «странных объектов». Например, объект «голод». Для младенца это не ощущение «сосания под ложечкой», не «дискомфорт и урчание в желудке». У него пока нет представления о своем теле, тем более – о желудке. У него есть только очень диффузное и тягостное ощущение боли, причиняемое голодом. Более того, он еще не может определить, что источник этой боли – внутренний. Это просто «боль», и она – везде (и нигде).
Точно так же, как «просто боль» (везде и нигде) он будет ощущать давление подгузника, яркий свет, позывы к дефекации. Причем, из-за невозможности помыслить эту «боль», психика младенца превращает её в «живой», реально присутствующий объект, который в данный момент атакует страдальца с целью его уничтожить (персекуторная тревога). Младенец испытывает ужас и начинает кричать. В идеальной вселенной сразу же приходит мать, кормит и утешает его. Мать выступает в роли «контейнера», куда младенец помещает (проецирует) свою тревогу, свой «плохой преследующий объект», свой страх смерти, а обратно, вместе с молоком, получает уже не «сырые» проточувства ужаса и преследования, а «переваренное матерью» некое пред-понимание, что есть «хорошая грудь», которая приходит, удовлетворяет его и побеждает его «монстров».
Так у младенца в удовлетворительном опыте сосания, чередующегося с фрустрацией (отсутствием груди), постепенно начинает формироваться то, что Бион называет «аппаратом для думанья мыслей».
На примере ребенка, овладевающего речью, еще проще понять сложный механизм формирования того, что впоследствии человек провозгласит «своим».
Вот, скажем, годовалый ребенок. Он охвачен обидой и гневом, но он еще ничего не знает об этих сложных вербальных абстракциях; он понятия не имеет, как называется то, чем сейчас затоплен его эмоциональный мир.
В его ощущениях по-прежнему слишком много телесного и слишком мало символического. Материал все еще «сыроват», и опять «переварить» его придется матери. Именно она должна будет назвать эти чувства, отделить одно от другого, утешить, защитить, обезопасить ребенка. Вернуть ему чрезмерные, фрустрирующие, перевозбуждающие эмоции в «переваренном», пригодном для усвоения виде. Рассказать, что злость – это плохо, а радость –хорошо, что показывать писю – стыдно, а душить котят – ужасно. Этот процесс сложен для обоих участников, причем, совершенно неслучайно он описывается в «оральных», «пищеварительных» терминах («разжевываю, разжевываю ему, а все бестолку, - тошнит уже»).
И когда взрослый уверенно заявляет, что «этому меня никто не учил», он должен понимать, что не существует никакого иного способа постижения реальности, кроме как через Другого.
Другой – это «место», в котором конституируется психика: на поверхности его тела, его речью, в поле его желания…
Даже когда ребенок увидит себя в зеркале, именно Другой должен указать ему на то, что это он – Вася, а не просто какой-то малыш, - иначе Вася никогда не узнает о своем существовании. «Я» немыслимо без первичности Другого.
Родители часто спрашивают, почему некоторые дети поначалу говорят о себе в третьем лице «Вася пошел, Вася хочет». Потому, что Другой сказал: "ты – Вася". И Васе еще только предстоит перевести это уравнение в "Я - Вася".
Одна из самых сложных задач психики – это отделение от Другого, осознание своего Я и его сепарация. Часто эта функция проваливается. В случае полного провала мы можем получить психоз. В случае легкой неудачи Вася просто остается «расширением», нарциссическим продолжением своего большого Другого и Его представлений о теле и душе, о норме и «ненормальности»; о том, чего хотеть и чего стыдиться; о том, как правильно жить и неправильно любить; о "правильных" мужчинах и "неправильных" женщинах, о детях и родителях, о свободе и рабстве, об успехе и безысходности…
И тогда, спасая свое самоуважение от гибели, Вася всякий раз будет гнаться за миражом «нормы»… Оазисом нормы большого Другого, в которого помещен центр личности Васи, о чем Вася никогда не узнает, потому что уже давно сам стал этим большим Другим…
