Кстати у нас, однако, разговор зашел. По телевизору-то, говорят, идет французский сериал о Викторе Гюго. Хотя там больше про революцию и Бонапарта, чем про нашего соцреалиста.
Что такое Гюго, тоже нужно понимать в контексте. У нас бы ему во времена оны дали квартиру на метро "Аэропорт", дачу в Переделкине и пособие от Литфонда.
Просто французскую историю мы знаем обычно хуже, и то, что возмутило бы в Фадееве, проскальзывает мимо сознания у Гюго.
Вот роман "93 год". Одна из основных коллизий. Полк революционных солдат усыновил трех деток маркитантки. Бывало такое? Думаете, я скажу не бывало? Солдатня суеверна, любит "талисманы". У кого собачонка, у кого попугай, а у этих дети. Почему нет?
Вот только нравственно ли навязывать читателю сопли умиления этим обстоятельством, когда превосходно знаешь, что, собственно, делал в Бретани этот полк?
А Гюго знал. Полк (и не только этот) был направлен для тотального уничтожения всего бретонского крестьянства на своем пути. Таких деток - сжигали заживо, топили в колодцах, нанизывали на штыки, разбивали их головёнки о стены. "Адские колонны" шли по Бретани, осуществляя тактику выжженной земли.
И деток, и матерей, и беременных, и стариков, и кого угодно.
Кстати, войска, которые вёл на нашу столицу, на Санкт-Петербург, Удино-Шумовка (очень такой не любящий жестокости мягкосердечный человек - почитайте, как мило о нем пишут) как раз были преимущественно укомплектованы именно бывшими "адскими колоннами".
Витгенштейн прогнал Шумовку за Витебск, но, как я писала в одном из предыдущих текстов, мы не узнаем Петра Христиановича на портретах.
А с Петербургом, меж тем, положение было отчаянное. Уже ладили специальные баржи: эвакуировать Медного Всадника. Сдача города казалась неминуемой.
И тут некоему майору приснился сон. Будто Государь, послав коня, прыгает с Гром-камня и скачет по площади ко дворцу. И, доскакав, говорит: Преемник мой, пока я здесь, в своем городе, вражья нога в него не ступит!
Майор поведал сон кому следовало. Памятник оставили в городе.
Витгенштейн прогнал Удино.
А "мистицизм" почему-то приписывают Бонапарту.
Но возвращаясь к Гюго. В фильме, когда юный Гюго рос, жить становилось лучше, жить становилось веселее. Бонапарт "навел порядок".
Ах, как же это знакомо. Принял Францию с сохой, оставил с Кодексом Наполеона. Открыл церкви, ага.
Гюго был талантлив. Талант за кривду мстит. Если честно, даже ничегошеньки не зная, кто-нибудь пролил хоть в детстве слезу об отрубленной башке красавчика Гавена? Потеря-то невелика, у него и так ее не было.
А Лантенак, Лантенак не может не восхищать. Ибо такому вот Лантенаку крестьяне (настоящие, не гюгошные) протягивали для благословения своих детей - он пришел их защищать.
Крестьянин и дворянин, Стофле и Ларошжаклен, Гастон и Шаретт - бились плечом к плечу: за Крест, землю и Короля.
А мне приятно читать, как Гюго недоумевает "у них будто бы был телеграф". Я-то знаю, что у них было. Могу и сама передать: "все спокойно" или "осторожно, у меня враг". Если сумею справиться с... неважно, я не скажу. Меня научили в Бретани.
(Кстати не вообразите ненароком, что речь выше о колокольном звоне. Так враги и дадут бить в набат чуть что, как же).
Ни Гюго, ни Бальзак не написали правды ни о революции, ни о Бонапарте.
(продолжение следует)