В те дни
Сейчас, в дни нашего нового наступления, когда линия фронта с небывалой быстротой отодвигается на запад, когда в длинных сводках мелькнули знакомые названия Идрицы, Опочки. Новоржева. Пушкинских Гор, Себежа—последних освобожденных городов моей родной области, мне живо вспомнились тяжелые дни, когда линия фронта проходила по замерзшей Волге и враг топтал мостовые нашего Калинина.
Крепость духа и величие человеческой души измеряются в дни тяжелых испытаний. Такими днями для калининцев были октябрь, ноябрь и декабрь 1941 года. Калининцы не захотели жить с немцами. Люди бросали все свое накопленное за жизнь имущество, свои многими поколениями насиженные родовые гнезда и ушли из города с узелками в руках. У доктора медицинских наук, нашего знатного земляка Василия Васильевича Успенского была тщательно, десятилетиями собранная библиотека хирургических изданий, одна из самых полных и крупных библиотек в стране. Он оставил эту свою библиотеку и ушел, прибив к двери записку: «Варвары! Если у вас осталось что-нибудь человеческое, пощадите эти книги». Актер Калининского театра драмы, общий наш любимец Константин Генрихович Лаврецкий всю жизнь собирал картины. Это было его страстью. Когда враг подошел к стенам города, старый актер с женой ушел, оставив свою незаурядную коллекцию. Профессор педагогического института, один из старейших Калининских старожилов Николай Дмитриевич Никольский ушел из уже горевшего города, уводя под руку больного сына.
А наши текстильщицы из старых рабочих династий, которые от прабабок своих наследовали свою профессию вместе с комнатой в общежитии! Не задумываясь, бросали они все, не желая жить в одном городе, ходить по одним улицам, дышать одним воздухом с врагом.
Немцы взяли наш город пустым. Столицей Калининщины стал Кашин. Когда схлынул на восток поток эвакуированных, здесь остались те, кому партия поручила работать для освобождения области. Здесь, на самом краю области, ее спокойствием и деловитостью, всегда отличавшими моих земляков, работали калининские большевики. Из селижаровских лесов, из оленинских болот, из серевшего Ржева, из далекого Себежа приезжали сюда знакомые, но неузнаваемо загорелые, обветренные, обросшие бородами люди в трофейных телогрейках, в шапках с косыми красными ленточками. Хриплыми, сорванным и лесными голосами они рассказывали о своих партизанских отрядах, об уничтоженных вражеских гарнизонах, о сожженных машинах и взорванных поездах, о том, как страшно и лихо немцам в городах и селах оккупированной, но непокоренной области. С вновь образовавшегося Калининского фронта приезжали сюда знакомые люди в военной форме. Требовали помощи—людьми, политсоставом, продуктами. Получив эту помощь, они с убежденной страстностью говорили, что недолго жить оккупантам в нашей родной области. Впрочем, в этом никого не нужно было убежать. Когда немцы предпринимали атаки из Завидовского района через Московское море, стремясь распространиться на волжском левобережье, а немецкая офицерня пьянствовала в «Селигере», в областных учреждениях, ютившихся в каморочках кашинских домиков, уже разрабатывались планы восстановления разрушенного немецкими варварами областного хозяйства и весеннего сева в освобожденных районах.
И еще вспоминается в эти дни, когда слышишь по радио о последних освобожденных городах нашей области, 16 декабря 1941 года, этот день, когда вместе с нашими частями в родной город ворвалась настоящая жизнь. Ночь под этот знаменательный день мы с корреспондентом Совинформбюро провели н снежном окопе на берегу Волги, там, куда столько раз приходилось до войны ездить по воскресеньям на пляж. Город был рядом. С полкового наблюдательного пункта отлично было видно, как он горел, подожженный в десятках мест, и на зловещем фоне багрового зарева четко, точно тушью нарисованные, виднелись контуры водонапорной вышки, круглых башен дворца, шпили заволжских церквей. То и дело в небо взметались каскады искр и по замершей Волге докатывался до нас тяжелый грохот, последний стон взорванного здания. Они жгли и уничтожали наш город. Ночь, казалось, застыла в своей неподвижности. Мы с нетерпением поглядывали на часы.
И вот где-то в Заволжье рванула наша артиллерия. Как эхо, ответила ей артиллерия, стоявшая на Московском шоссе, в районе совхоза «Власьево». Тьма над городом затрепетала, заискрилась, порозовела от залпов гвардейских минометов. Гудела ночь, гудела Волга, гудела земля. Артиллерийская подготовка еще бушевала, когда где-то рядом, в промежутке между разрывами мы услышали звуки «ура!». Они стихали и возобновлялись, они нарастали и крепли, они прорывались даже сквозь пулеметную стрельбу.
Пехота пошла на штурм, и к утру бой перекинулся уже в район Пролетарки. После мне пришлось видеть много освобожденных городов. Я видел пустой и мертвый Ржев, сплошные пожарища Нелидова, где только по кучам угля и пепла можно было угадать, где была улица, я видел Великие Луки, этот город-каменоломню, но пуще всех и навсегда запомнится мне наш Калининв первые дни его освобождения, Калинин заметенный снегом до окон первых этажей, окутанный дымами пожаров, сожженный, разрушенный, искалеченный.
Должно быть потому, что здесь каждое деревцо выросло на глазах и каждая улица связана с воспоминаниями, он произвел особенно тяжелое впечатление. И только трупы врагов, горы трупов лежавших на окраине, на перекрестках улиц, вид тяжелого возмездия и заслуженной кары несколько ослаблял его.
Мы обʼехали Калинин, побывали на Пролетарке, где еще шел бой, и когда мы возвращались, встретили на Советской улице одного партийного работника. Он шел с генералом Поленовым задумчивый, сосредоточенный, должно быть, тоже подавленный видом разрушений. Но первая фраза, которую он сказал, мне крепко запомнилась: «Отстроим. Наладим. На здоровом теле рады заживают быстро».
Потом я часто вспоминал эти слова, когда, проезжая с фронта или на фронт, с удивлением наблюдал быстрое, просто сказочное возрождение жизни в городах и селах нашей области, смотрел, как отстраивается Калинин, как веселым звоном побежали но нему трамваи, как в первую же весну на газонах зацвели цветы, как на месте сельских пепелищ появились сначала землянки, потом крохотные бревенчатые каморки, потом настоящие избы, золотеющие свежей сосной и тесом, когда видел на дорогах гурты скота, перегоняемые из восточных районов в западные, когда наблюдал, как рядом с трофейным трактором крестьянка пахала на корове, и все-таки пахала, чтобы не пустовала освобожденная земля, уже покрывшаяся бурьяном.
И мы, калининцы, находящиеся в армии, наблюдая все это, радовались. У наших земляков оказались хорошие, не теряющиеся ни в какой обстановке головы, крепкие нервы, неутомимые руки, необоримая любовь к родной земле.
Калининец в шинели мог воевать спокойно. Он знал, что его земляки и землячки в тылу не подведут, не подкачают, сделают все для общей победы. Сейчас, услышав радостную весть об освобождении последних городов родной области, мы вспоминаем горе и трудности, которые мы с честью перенесли. И где бы ни застала фронтовиков эта весть, но в этот торжественный день они будут мысленно вместе с вами, дорогие земляки.
Полные тексты сборников, посвящённых освобождению города Калинина от немецко-фашистских захватчиков, доступны в электронной библиотеке Тверской ОУНБ и на персональной странице автора (старая версия).