И опять немало интересного, о чем не поведал С. Тэвари. Зато поведали другие. О дальнейшем пути Александра так пишет Арриан:
Пармениона он послал в Сарды, дав ему в распоряжение гиппархию «друзей», фессалийских всадников, прочих союзников и обоз, и велел идти из Сард во Фригию. Сам он пошел на Ликию и Памфилию, чтобы, завладев побережьем, сделать бесполезным для врага его флот. Прежде всего он с ходу взял лежавшие на его пути Гипарны; это было неприступное место, охраняемое чужеземными наемниками. Чужестранцы эти вышли из кремля, сдавшись Александру. Он вторгся затем в Ликию; заключил договор с телмесцами и, перейдя реку Ксанф, овладел Пинарами, городами Ксанфом и Патарами (они сдались ему) и другими меньшими городками — числом до тридцати.
(с) Арриан
Что интересно, многие из этих городов сохранились до наших дней хотя бы в виде руин, так что маршрут Александра можно проследить. За исключением Гипарн -- сейчас никто не знает, где была эта крепость.
В Ликии Александру снова пришлось подраться. Горцы-мармары решили (сдуру, иначе не скажешь) пощипать македонские обозы. Добычу взяли богатую, но это им дорого обошлось: у Александра были свои представления о, как сказали бы индусы, "воинской дхарме", и никакая партизанщина в его личные списки дозволенного не входила, а грабительские нападения -- тем более. Царь преследовал мармаров, пока не осадил их в горной крепости. Штурмовали два дня. Как -- покрыто мраком, учитывая, что весь свой инженерный парк Александр еще до этого отослал в Траллы. Видимо, с помощью подручных средств и такой-то матери. Поняв, что упрямый Македонец не успокоится, пока не дожмет их, мармары ночью подожгли крепость вместе с оставшимися в ней некомбатантами и попытались прорваться. Ушли немногие... Даже странно, право, что мистер Тэвари не повесил на Александра сожжение этого персидского Пиппаливана...
Вскоре к царю прибыло посольство из Фаселиса: привезли золотой венок и попросили дружбы и помощи против набегов писидийцев, поставивших укрепление прямо на землях, подвластных полису. Надо ли говорить, набеги прекратились моментально, крепость исчезла с лица Земли, писидийцы, кто не удрал, тоже. Горожане Фаселиса были столь благодарны, что в этих местах до сих пор жива легенда: мол, здесь Александр и похоронен, и его золотой саркофаг покоится где-то в здешних руинах... С какой стати ему там оказаться -- непонятно, но предание живет. Вслед за Фаселисом власть Александра признала практически вся Ликия, так что базилевсу пришлось разослать по городам своих доверенных представителей, ибо не разорваться же. Царь был этому, разумеется, рад... если б не увесистая ложка дегтя.
Однажды, еще во время осады Галикарнасса, Александр прилег в полдень отдохнуть, и над головой его с громким щебетом стала виться ласточка. Она присаживалась на ложе то здесь, то там и кричала громче, чем обычно. Александр не мог совсем проснуться от усталости и только рукой слегка отгонял ласточку, которая своим щебетанием не давала ему покоя. Птичка вовсе не пугалась и не думала улетать: она села Александру на голову и слетела только тогда, когда совсем разбудила Александра.
(с) Арриан
Призвали прорицателя, истолковавшего знамение: Александра предаст кто-то из близких к нему людей, но измена будет раскрыта. Так что народ, видимо, не особо удивился, когда внезапно вновь всплыло "Линкестийское дело". Александр Линкестиец, чьи братья были казнены по обвинению в убийстве Филиппа, угодил под подозрение в измене и подготовке покушения на базилевса. Дело получилось мутное донельзя. "Он (Линкестид) отличался мужеством, был преисполнен гордости и, находясь в свите Александра среди его друзей, пользовался его доверием" -- пишет Диодор Сицилийский. Линкестиец не входил в число близких друзей Александра, но царь не забыл его поддержки в первые дни своего царствования, жаловал, награждал и повышал в чинах (доверив очень ответственную должность), никаких поводов для гнева на своего военачальника не имел, да и обвинение не стало инициативой базилевса.
Об измене командира фессалийских конников доложил Парменион, изловивший персидского агента, направлявшегося к Линкестийцу от Дария с предложением денег и трона Македонии. Причем, со слов того же агента, с Дарием Линкестиец сконтачился первым через македонского перебежчика Аминту. Если обвинение не было ложным, непонятно, зачем Линкестийцу, которого все устраивало, и чье будущее на службе у Александра казалось лучезарным, понадобились все эти игры в престолы, если нет -- еще непонятней, зачем Пармениону шить дело на зятя своего давнего соратника Антипатра, вроде бы старые офицеры Филиппа были во вполне приличных отношениях. Вот просто ни у кого не проглядывает логичных мотивов...
Другое дело -- Олимпиада, которая ненавидела Антипатра до нервных судорог и в своих письмах регулярно клевала Александру мозг на эту тему (Александр, страдавший от ее жалоб, но менее всего желавший менять регента Македонии, даже как-то горько заметил, что "мать просит с него слишком дорогую плату за девять месяцев постоя в ее чреве"). Однако трудно поверить, чтобы Парменион стал делать нечто подобное в угоду Олимпиаде. Дело на тот момент завершилось тем, что Александр приказал снять Линкестийца с командования фессалийцами и арестовать "в ожидании суда", как пишет тот же Диодор, но суд отложили в долгий ящик. Видимо, царь все-таки отнесся к обвинению скептически, но решил перестраховаться, плюс успокоить окружение. Друзья Александра, похоже, были только рады избавиться от Линкестийца, так и не ставшего своим в их тесном кружке.
Там же в Фаселиде Александр узнал о кончине поэта Теодекта, которого знал лично (их познакомил Аристотель). После ужина подвыпивший царь с друзьями отправились на площадь к статуе Теодекта и выразили ему почтение тем, что сплошь увешали ее венками... мальчишки.
Выступив из Фаселиды в сторону Перге, Александр устроил совершенно прелестный, хотя и рисковый спектакль, после которого вокруг с новой силой заговорили о его божественности, ибо как иначе, если сами воды отступали с пути македонского царя. В результате он пришел к Перге быстрее, чем остальная армия, отправленная по горным дорогам. Город капитулировал без боя.
Сам он пошел со своим войском по берегу вдоль моря. Идти здесь можно только, если дует северный ветер; при южном по побережью идти нельзя. Теперь же с южной стороны — не без божественного произволения, как решил и сам Александр и его сторонники, — задул сухой борей, и они прошли быстро и без утомления. (с) Арриан
Насчет доверчивых сторонников верю, а вот в то, что Александр сунулся на опасный путь, не разведав все предварительно, и не выяснив у местных, когда именно дует тот самый "сухой борей" -- уже нет, при всем уважении к Арриану. Зато в, как сказали бы сейчас, пиаре Александр явно знал толк и обожал красивые картинные жесты.
Быстрое продвижение македонян через Памфилию дало многим историкам живописный материал для вымыслов и преувеличений. Как они рассказывают, море, по божественному изволению, отступило перед Александром, хотя обычно оно стремительно катило свои волны на берег, лишь изредка оставляя обнаженными небольшие утесы у подножия крутой, изрезанной ущельями горной цепи... Между тем сам Александр не упоминает в своих письмах о каких-либо чудесах такого рода, но говорит, что он двигался по так называемой "Лестнице" и прошел ее, выйдя из Фаселиды.
(с) Плутарх
Примерно в то же время в Ксанфе случилось странное происшествие: горячий источник выбросил бронзовую табличку, покрытую странными письменами. Артефакт доставили царскому прорицателю Аристандру, который расшифровал надпись как: "Настанет день, когда эллины положат конец Персидскому царству". Хм... Интересно, мог он прочесть что-то иное? Впрочем, это событие может быть легендой, сочиненной задним числом, поскольку, как упоминает Поль Фор, при раскопках в Ксанфе французы нашли якобы эту самую табличку -- она относилась к более позднему времени и содержала какую-то посвятительную надпись.
Далее путь лежал к городу Аспендос. Здесь тоже имел место интересный сюжет. На подступах к городу Александра встретила депутация именитых граждан, объявивших о готовности подчиниться. С их стороны было лишь одно условие: не ставить в Аспендосе македонский гарнизон. Город славился конными заводами, и Александр выдвинул встречное условие: пятьдесят талантов единоразово на выплату войску, и все лошади, которых растили для кавалерии Дария, отныне идут македонскому царю. Посланцы согласились, и договор был заключен.
По пути Александр пооблизывался на запершийся Силион, но город стоял крайне неудобно с точки зрения возможности штурма, а горожане и гарнизон, состоявший из греческих наемников, были настроены решительно. Соваться без осадной техники было бессмысленно, а придумывать что-то необычное оказалось некогда -- аспендийские послы доехали до дома и сообщили об условиях Александра. Земляки выслушали их, и, заключив: "Пятьдесят талантов и все кони? Нет, это дорого!", изготовились к обороне. Царского посланца вообще не пустили в город. Возмущенный таким разрывом уже заключенного договора, Александр плюнул на Силион, рванул к Аспендосу и взял его в осаду.
Город был укреплен не хуже Силиона, и мог стоить крови и времени, но... Аспендийцы перепугались. А увидев, что македоняне готовят штурм, окончательно пали духом и отправили парламентера сообщить, что согласны на все оговоренные условия. "Э, нет! Сразу надо было. Теперь я не согласен!" -- ответил Александр. В результате вместо пятидесяти талантов и поставок лошадей Аспендос огреб выдачу заложников, контрибуцию в сто талантов, ежегодный налог в пользу Македонии и македонского наместника с гарнизоном. Равно и от обязанности поставлять лошадей македонской кавалерии аспендийцев никто не освобождал.
Как пишет Питер Грин: "История с Аспендом показывает, какие цели преследовал Александр в Малой Азии. Поскольку с ним сотрудничали по доброй воле, он мог представлять свою экспедицию как священный общеэллинский поход. Но малейшее неповиновение царь сурово пресекал. Поведение Александра в дальнейшем породило мрачную шутку: "Становись моим братом, или пеняй на себя". Ему вторит Франц Шахермайр: "В принципе царь любил людей, но только до тех пор, пока они ему повиновались". Я бы добавила: и пока не создавали проблем.
Далее лежала Писидия, и следующими городами были Термессос и Сагалас, сильные и хорошо укрепленные.
Жители его (Термессоса) родом писидийцы, варвары; поселились они на очень высоком, со всех сторон обрывистом месте; дорога мимо города тяжела. Гора от города спускается до самой дороги, которая и служит ей подошвой, но напротив поднимается другая гора, не менее обрывистая. Горы эти образуют на дороге как бы ворота; заняв эти горы маленьким отрядом, можно сделать проход недоступным. Термесцы и заняли обе горы, устремившись на них всем народом.
(с) Арриан
Впрочем, увидев, что македоняне расположились лагерем в виду их позиций, термессцы решили, что враг сегодня уже никуда не сдвинется, и разошлись ночевать по домам, оставив лишь стражу. Александр тут же атаковал оставшийся сторожевой отряд силами лучников и легкой пехоты. Термессцы спешно отступили, и македонская армия, которая даже оружия не снимала, смогла преодолеть теснину и подойти к самому городу, где уже и расположилась лагерем. Вскоре сюда явилась депутация селгов, враждовавших с термессцами, и предложила союз и дружбу. Александр согласился, и как опять же пишет Арриан: "Они были с этого времени неизменно ему верны".
Далее, так как осада Термессоса была делом не на один день, а союз с селгами давал возможность беспрепятственного прохода по их землям, Александр решил потратить время с пользой и направился к Сагаласу. Термессцы, увидев, что македонская армия снялась из-под их города, почувствовали себя победителями, заключив, что Александр не решился их штурмовать. Вышли из города и направились параллельно движению македонской армии, намереваясь прийти на помощь своим союзникам из Сагаласа.
Сагаласцы заняли позицию перед городом на крутом холме, "с которого отражать врага было не хуже, чем со стены, — таким неприступным он был". В бой Александр повел только пехоту -- для конницы холм был слишком крутым. С одной стороны шел сам Александр со своей гвардией, с другой -- критские лучники и фракийские наемники, в центре -- тяжелая пехота. Ливень стрел и дротиков вынудил сагаласцев попытаться атаковать. Они разогнали стрелков и сцепились в рукопашную с аргианами.
Лучники с их плохим снаряжением первыми наткнулись на врага и обратились в бегство, но агриане не дрогнули, Вблизи была уже македонская пехота, а перед ней шел Александр. Когда дело дошло до рукопашной, то варвары, схватываясь в своей легкой одежде с гоплитами, падали все в ранах. Они не устояли... Македонцы, тяжело вооруженные, не зная дорог, не особенно упорствовали в преследовании врага. Александр, следуя за бегущими по пятам, взял их город штурмом.
(с) Арриан
После падения Сагаласа -- столицы Писидии -- прочие писидийские города и крепости сдались Александру. Дорога на Южную Фригию была открыта. Александр вышел туда и направился к крупному городу Келены. Здесь ему опять повезло. Из Келен прислали парламентера. Гарнизон сообщал, что ждет подкрепления, и обещает сдаться, если оно не явится к такому-то числу. Александр оставил полторы тысячи солдат дождаться того подкрепления (оно не пришло) либо капитуляции, и направился к Гордиону. Шел Александр туда не просто так, и даже не ради знаменитого узла. Просто там была назначена встреча с Парменионом, приведшим на соединение с царем свое войско, включая вернувшихся с побывки "молодоженов" с македонскими новобранцами.
Там, в Гордионе, и произошла знаменитая история, которую нет надобности пересказывать, ибо каждый и так ее знает со школьных лет. Уточнить надо одно: версий, как часто бывает, несколько. Более известен эмоциональный вариант с ударом меча. Однако есть и другое мнение, что узел Александр все-таки развязал.
Узел был завязан из лыка дикой вишни, и в нем не видно было ни конца ни начала. Александр не мог разгадать загадку узла, оставить же узел неразвязанным не хотел, чтобы это не вызвало волнения и толков в народе. Одни рассказывают, что он разрубил узел мечом и сказал, что вот узел и развязан. Аристобул же пишет, что он вынул из дышла загвоздку — это колышек, который проходит через дышло насквозь и на котором держится узел, и снял ярмо. Как в действительности обстояло у Александра дело с узлом, я утверждать не могу. Во всяком случае, он и его спутники ушли от повозки в убеждении, что пророчество относительно развязывания узла сбывается на нем.
(с) Арриан
Продолжение следует...