На 300 вёрст мы имеем, скажем так, три реперных (словечко рэпер здесь ни при чём!) точки, три географических названия, легко определяемых и на современных картах. Это Серебрянск (в смысле Риддерск), Усть-Каменогорск и Таргын. Первые две мы миновали и приближаемся к третьей — Таргыну. Сейчас их связывает асфальт и, проносясь всюду с ветерком, мы многое упускаем из вида. Вглядимся в окрестности глазами неторопливых искателей золота и приключений.
— Ущелье Таргын образуют два почти параллельных горных хребта, сходящиеся в довольно узкий проход, — сообщают нам. — С обеих сторон высятся лишь громады отдельных утесов; чувствуешь себя как-то сдавленным, глаз упирается в них. Узенькая дорога вьется подножьем левого хребта, огибая его. На этой тропинке-дороге встречные таратайки, не разъедутся ни в каком случае. Если какая-нибудь лошадь зашалит, она неминуемо свалится в бездну. Слева круто поднимается горы: местами каменные глыбы висят над дорогой.
Сивер1 хребта, по которому мы едем, часто покрыт россыпями; на них круглыми желто-зелеными кучками ютится неприхотливая, мясистая «репка»2, гвоздика, съедобный кандык3, а в жилках перегнойной земли — малина, кремберсень4 и таволга.
1 Северная сторона. 2 Umbilicus Ieucanthe. 3 Erythronium dens canis. 4 Колючий горный крыжовник.
Направо от дороги — сразу обрыв. Он зарос вперемешку частым осинником, черемухой, жимолостью, серебристыми тополями, волчьими ягодами, а ниже — облепихой, березой и ольхою. Быстрая речка шумит где-то внизу лога, на дне ущелья, она скрыта непролазной чащею чернолесья и кустарников (речка шумит и сейчас, заросли по-прежнему буйны!). Солнопек правого хребта весь изрыт причудливыми утесами, зияющими темными пастями пропастей (может быть дело в скорости, когда мчишься машиной, утёсы и пропасти как-то не бросаются в глаза). Вершины его одеты мохнатой шапкой соснового бора (от сосен и бора почти ничего не осталось). В ущелье постоянно дует сквозной ветер; его злобные порывы колышет косматые вершины сосен, унося в синеющую даль крупные волны. В этом движущемся лесе, повисшем над безднами, есть, что-то чудное, величавое, но вместе с тем дикое и страшное. Его несмолкаемый таинственный шёпот, усиливаемый эхом, наполняет ущелье каким-то зловещим гулом. Солнца не видно — оно скрыто хребтом, по ступеням которого мы пробираемся. Несмотря на ясный полдень, кажется, что наступили уже сумерки. Нам стало невольно жутко, когда вся партия вступила в Таргын и надвинувшиеся горы закрыли и спереди и сзади горизонт, спрятались весёлые долины, такие ласковые при теплом, ясном солнышке...
Таратайки и верховые вытянулись вереницей, без малого на полверсты, осторожно подвигаясь извилистой тропинкой. Рабочие для бодрости перекликались.
— Избави Бог, на этой проклятой дороге медведь встретится, — говаривали некоторые и старались жаться к подводам.
— Зверь-то бы не штука — лихого человека пуще бойся, — рассуждали мудрые.
Впереди по-прежнему ехал Сасай, за ним верхами: я, Збоев и Кузьма; хвост каравана замыкал Кунгурцев, часто озиравшийся назад.
Он ничего не боялся, кроме неожиданности, а переполох в таком тесном, неудобном месте мог бы иметь гибельные последствия. Про ущелье Таргын ходило много страшных рассказов; в них не могло не быть своей доли правды и вот они-то и вызвали опасения у осмотрительного старого таежника.
Говорили, что здесь, в бесчисленных пещерах и чащах, испокон веков находят себе приют степные барантачи5 (совр: барымтач). Сюда свозятся и сводятся – награбленное добро, отбитые косяки лошадей и горе безоружному путнику, застигнутому врасплох, не имеющему возможности убежать ни взад, ни вперед!.. Как вихрь налетают они на своих бешеных, привычных бегунах, диким, молодецким гиком приводят в смятение даже людный караван; испуганные лошади мечутся, а удалые разбойники, не теряя времени, овладевают добычей... Случается, и так: выберут барантачи удобную засаду, где проход поуже, да сразу, по сигналу, и начнут «снимать» верховых с седел волосяными арканами, которые они ловко умеют наметывать мертвой петлей на шеи неосторожных путников... Та же молва прибавляет, впрочем, что барантачи боятся огнестрельного оружия и плохо владеют кремневыми винтовками, которыми вооружены лишь немногие. Они предпочитают действовать батиком, кистенем и арканом.
В окрестных аулах6 и пикетах ходит следующий рассказ во многих вариантах.
5 Степные «разбойники». 6 Летние кочевки.
Некогда один купец, ехавший с большими деньгами и китайским серебром в слитках, избавился от целой шайки степных разбойников счастливой находчивостью, спасшей ему и жизнь, и состояние. В то время, когда роковая петля готова была уже взвиться над ним, он выставил против нападающей толпы надраеный до блеска самовар, направив открытую трубу его на предводителя, и выстрелил из единственного оружия, бывшего под рукой! Из старого, ржавого пистолета. Хотя выстрел из негодного оружия более угрожал жизни самому стрелявшему и чуть не разорвал ветхий ствол, но вид блестящего самовара и жерла трубы произвел эффект. Его приняли за пушку, столь страшную кочевникам после восстания Генисары (Кенесары). Рука с поднятым арканом опустилась, шайкой овладела паника и они поспешно ускакали.
Как ни успокаивал этот полулегендарный эпизод, но Кунгурцев, по пословице «береженого Бог бережет» – продолжал подозрительно всматриваться в каждый кустик, прислушиваться к шороху и топоту коней и нет-нет, да ощупывал свой шестиствольный (однако, пистолет?) и
перекинутую через плечо винтовку.
Итак, мы познакомились с барымтачами, этой своеобразной стражей №1 длинного, извилистого ущелья. Со стражником №2 встретимся вскоре.
Тем временем кражи скота