Однако женщина не исчезла. Грустинка карих глаз сменилась на озорной блеск, как в те далёкие годы их молодости.
Съехал с трассы, заглушил мотор. Быстро вышел, открыл заднюю дверцу машины, наклонился и прижал к себе тонкие руки, нежность которых никогда не забывал.
- Не может быть. Вероника. Я ехал и думал о тебе. Так хотел, чтобы вместо какой-то дамочки на заднем сиденье оказалась ты. С мыслью об этом и принялся таксовать. Каждый рейс еду и жду тебя. Знаю, что этого никогда не случится, но всё же надеюсь. И Бог услышал мои просьбы. Однако ты так шикарно выглядишь, что, нет, не признал, глянув ещё на вокзале в зеркало заднего вида. У меня в памяти твои чудесные косы. Прости старого дурака.
Как-то раз он во сне спускался с крутой горы ночью. Булыжники и выступы прятались в темноте, оттого он часто падал и обдирал ладони рук обо что-то рвано-острое. Было очень больно, поэтому сон запомнился. Теперь так же споткнулось его сердце. Каждый вздох словно походил на укол тех бесформенных камней и мешал дышать. Глаза сверкали непролитыми слезами, а чувственные, красиво очерченные губы слегка подрагивали: от счастья. Он заставил себя глубоко вздохнуть, закинул обе руки за голову, с улыбкой обошёл машину. Сел на водительское сиденье, развернулся в сторону Вероники. Видеть её фигуру, глаза, губы, каждое изменение в выражении лица. «Вот и мне подвалила радость», - говорил глазами. Так художник вглядывается в натурщицу, утрамбовывает в сознании малейшие штрихи и блики. Чтобы запомнить.
- Где ты живёшь, Вероника? Как ты оказалась здесь? Семья, дети? – забросал вопросами.
- За меня не надо переживать. У меня муж и два сына. У нас всё хорошо. Мы все занимаемся наукой. Сюда приехала на недельку повидаться с мамой и знакомыми, которые ещё не разъехались. А ты всё так же, по соседству?
- Да. Каждый раз прохожу мимо твоего подъезда и представляю, как дверь открывается и выходишь ты. Хоть помечтать, раз реально это невозможно.
Как передать трепет сердца Вероники?
Чтобы справиться с былыми волнующими чувствами к Анатолию, терзавшими израненную душу после их внезапного расставания, Вероника с усилием заставила себя проанализировать его поведение тогда, когда ярким костром металась их любовь. Разложила по полочкам все воспоминания о нём, его поступки, и окончательно убедилась, что, если бы любил искренно, без рассуждений и размышлений, снёс бы все преграды, как стены из детского конструктора. А раз в один момент бросил и не пришёл со словами прощения или объяснения, то не стоит он того, чтобы по нему сходить с ума.
Тот холодный рациональный расклад ситуации был ей необходим; так человека, впавшего в истерику, отрезвляют пощёчины: да, больно, неприятно, обидно, зато лучше любого лекарства. Действительно, всё встало на свои места: сердце Вероники успокоилось вполне, воспоминания больше не жгли и не изматывали, чувства к Анатолию будто атрофировались. Пришло глубокое, настоящее умиротворение, словно всё то было не с ней, а с какой-то героиней из книжки.
Однако сейчас, когда он оказался рядом, совсем не изменившийся, женщина испытала некоторый шок. Ей даже не верилось, что они снова сидят рядом, могут смотреть в глаза, разговаривать, чувствовать дыхание. И... тот, как думалось, непробиваемый щит, выстроенный ею, развалился, словно игрушечная башенка из песка после дождя. Чувства бурно рвались наружу, угадав плохо выстроенную преграду, сносили и рушили казавшиеся прочными установки. Веронике стоило большого труда не показать волнения. Только она сама знала о нём.
А он? Он не вычёркивал её из своей памяти никогда.
Нужно ехать.
Как много хотел рассказать Анатолий! А ведь было, было...
Оставшись один, подолгу сидел в пустой квартире. Потом вскакивал и включал музыку. Комнату заполняло что-то нежное, чувственное, от чего голова шла кругом, а за спиной явно-явно вырастали крылья, всё больше, всё сильнее. Вот уже опять и опять уносился в то прошлое, когда их было трое – он, Ника и их сумасшедшая любовь.
Каждая секунда того времени жила в нём, сердце хранило движения, запахи, мысли, взгляды. С первой встречи он понял: «Это моё. Это моя девочка. Люблю».
Парень был так счастлив, что не мог представить, что это пропадёт, уйдёт, оставит. Нет, верил, самонадеянно верил, что так божественно будет всегда. Её глаза обжигали, переполненные любовью, говорили больше слов. Необыкновенные по цвету волосы до талии с заколкой на уровне лопаток касались его щеки и обдавали дурманом. Таких пепельно-каштановых волос он больше никогда не встречал. Мог бы поклясться, что её губы, родные, желанные, самые красивые, ждали только его губ.
Продолжение здесь
Ставьте пальцы вверх, делитесь ссылкой с друзьями, а также не забудьте подписаться. Это очень важно для канала.