-----минирассказ о затравленной внутри совести-----------------
Аудиоверсия: https://youtu.be/SYQBpcQOyLM -----------------
-В важный для себя день Роман всегда оставлял надежду на те изменения, которые могут стать ключевыми в его жизни. Его твёрдая уверенность в том, что он однажды станет богатым, станет известным и принесён что-то новое в мир, никогда не менялась. В это связи ранний день поступился к нему такой яркой зарёй, что шторы будто отсутствовали в комнате, старый будильник необычно кряхтел, столь явный звон испарился, но даже его хватало, чтобы Роман встал и неизменно выключил его.
В такой атмосфере полутоном отыгралось зеркало, свет исходил из него тот же, что сейчас бил в окно, заря словно захватывала каждую часть интерьера, заставляла выйти на балкон, оглядеться.
Сомнения то терзали его, то он шёл уверенно к зеркалу, чтобы закрыть его, ведь свет был слишком ярок. Не было желания насладиться новым днём, всё только терзало, гнётом плескалось по его телу и сознанию. Он был будто в сжатом воздухе, до взрыва есть одна секунда, такое состояние непримиримо толкало к движению, а ведь сон был таким нежным, хотелось остаться в нём и быть вдалеке от быта наших угасших надежд.
Сквозь стену слева от двери проходил темнеющий взор, Роман смотрел прямо в него и видел лишь поле, знакомое пол, но таких оттенков, что не мог он до конца осознать где он его видел,
откуда взялись деревья вокруг несмолкающей ветреной сладости ночи, когда бежит ветер по лепесткам, а шорох листьев страстно мерцает в звуках, что в голове гуляют.
Он видит пшеницу, но тут же только трава, засохшая, вся в погребении грязной погоды, комками собирается и скручивает под себя всё вокруг.
- Так рождается "заброшенное пристанище негодяя" - невольно вырвалось с уст Романа, он чувствовал, что каждое брошенное слово было сказано им, но не хотел он этого произносить.
Вся гладь пола мерцать начала, багровые цвета сменялись оттенками бело-синего, пол был накрыт прочным покровом, сквозь него билась всё это мерцание. Боковым взглядом он хватал остатки
ранее увиденного поля не стене, но вместо него проявлялось пятно, грязное, желчно-отвратное, стоило вновь бросить взор на стену, как всё вставало на свои места, поле приходило в движение.
Роман трепетал в негодовании чувств, его смятение прыгало, как кузнечик сменялся полётом саранчи, так он двигался от страха к спокойному пребыванию, даже какому-то смиренно-проникновенному искуплению.
Вдруг заиграла обложка книги, да так сладко, что Роман упивался в недомогании собственного блаженства. Любимая композиция прошлых лет, когда-то, давным-давно, так вертелась и играла
в мыслях, симфония зимы Вивальди, что может краше взбудоражить память ностальгии? Лишь так, как важное и ценное в событии дней забвенных.
Тут он стал принимать происходящее, очерки памяти строили мысли, закрадываясь в самый тайник, он начинал вытаскивать дебри грязной темноты. Пытаясь взять в руки книгу, он подумал о самой близкой душе, о его отце, с которым они прошли множество бед, сковали счастье в капитале и пользовались плодами ещё столь долго нерастраченного времени. В этот момент рука прошла сквозь книгу,
Романа объяло удивление, накрыло неприступной преградой, не мог он поверить в такое, потянувшись вновь, столь дерзко и смело, он будто окунул руку в чаще грязи, зловонной и прямо-бросающей кровью в оттенках плоской вины. Но какой? Что это за вина? В каком мраке он оставил прошедшую совесть, поступки?
Остановившись на месте он смотрел на кисть руки, что постоянно источала гряз и вонь, что не тешила долю надежды на веру в чистоту, просто текла и падала. Лицо его кривилось и
напоминала брошенный комок, в который собрались все изрубленные листы бумаги. Он заплакал, но слёзы не могли упасть, они висели на щеках, давили удавкой совести по клетками кожи, словно грехи, вечные и дрожащие от своей тайны, нераскрытости.
Крепилась его уверенность в том, что однажды было то, ради чего он бросил мораль прошедшую, совесть, что из слов в поступки отчаянного восхищения доблести рвётся. Конструктор собирался
в плотную стену, горы полотен, меняясь в его нечёткую уверенность, когда самое страшное оправдывается самоутверждением вины перед тобой стоящего в собственной голове.
Обернувшись назад от цепкого хвата, который будто он же сам совершил, как рука его развернула своя собственная, но обе они были на месте, без движения. В этот момент свет сразил его
помутнение, слетели все признаки прошедшей экзекуции разума, перед ним был балкон, дверь провалилась через пол не оставив следа обрушения, пытаясь отвернуться он вновь обретал перед собой балкон, любая сторона, куда бы он не посмотрел, везде был балкон в расстоянии полушага.
Где комната? Как уйти отсюда? Мысли скитались траурно-паническим бедствием в нём, так он сам сделал шаг, как-будто кто-то сказал, что это и есть выход. Со спокойной душой он смотрел вперёд,
а там только зари отброшены сияния, тяготея от вины, он встал на край, державшись за парапет он стремился к осознанию, тому бездарному крику боли, что некогда в совесть собиралась.
Нет ничего рядом, чистый полёт, как ни странно на балконе, ни дверей ни стен ни окон.
А заря столь красная, переплетается с багровой сажей, рвётся из дали тот голос, тот голос, от которого у Ромы начинают образы событий всплывать, нежеланных, стесняющих собственное «Я»,
заставляющих гореть в стыде, в отчаянном вины падения.
-Ты кинул меня брат. Почему? - пронзительно, стойко и страшно, так для Романа был слышан голос, что не мог он не знать его, не мог не чувствовать тот ад, который раскалывал его, вина тлела им самим внутри его.
Это был тот далёкий и близкий человек, друг, друган, братан. Когда-то они вместе были в начинаниях самых вспыльчивых, безбашенных и рьяных по своей смелости воплощения.
У Романа были возможности и ум, у друга его ум и чувство момента. Так сложилась их общая судьба, те дни, когда создавали они небольшое предприятие, очаг их мечты, очаг движения всё далее и далее.
Многое стерпели, там где мог быть страх перед проблемами, там они снисходительно относились к нему, решали на скачке, на инерции второго дыхания, чувства стимула и решительности. Прошли годы, и наступил момент, когда многое сделано, ещё больше предстояло, нужна была большая прибыль, нужно было вложиться в своё будущее... так Роман и решил тогда.
Встреча их была мимолётна, лишь в звуках телефонных разговоров, как не терзал себя Роман, с совестью он решил встать на грань обрыва и скинуть в бездну, оставить архаизмом, чем-то,
что было, но не имеет смысла сейчас, ведь шанс на лучшую жизнь упустить нельзя, а когда на пути стоит половина доли друга, то она должна прибавиться к своей собственной.
Роман тогда летал в облаках, видел, как будет собирать большие капиталы от проектов, возможности которых не ограничиваются моралью. Подпитка отца в начинаниях только толкала к решительным действиям, он забрал всё, что относилось к их общему делу, ведь оформлено было всё на него, а дружба скрепляла доверие его друга. Так, не веря, что лучший друг Рома может поступить с ним как с грязью, он пытался связаться вновь и вновь с Романом, достучаться до его доброты, верности, но понапрасну с жадностью слепца наживы бороться, всё решилось.
В тот момент особенно шаткое положение было у друга, ведь положиться было не на кого, родителей не стало много лет назад, подруга ушла сразу, родственники были дальше незнакомого человека, а кредит на жильё только усугублял положение. Все связи улетучились, как только не стало денег и положения, все вокруг растворились в тумане собственных проблем.
Так и пошла его жизнь по наклонной, шок от предательства Романа не отпускал, резал и рвал куски его сознания, расплёскивал в тяжести бессилия.
Квартиру забрал банк, впереди было только съёмное жильё и вечное существование в пределах 20 000р, большую часть из которых съедала жильё.
Годы не смогли смягчить и распылить по ветру обиду, депрессию, которой не было равных. И в один момент, когда больше ничего не осталось в руках друга, когда последняя копейка растворилась в печали, а мрак окутал глаза и тело, боль сжала весь разум, оставшись на улице, он бродил там, где мог найти хоть горстку пищи, горстку тепла.
В последний миг своей жизни, на границе того океана, через который переправится каждый в конце, проплывёт все уголки своих поступков, выпьет сполна чашу злости, что сеял и лил в
мире этом, именно в этот момент, умирая, он пришёл в сон Романа, напоследок спросить, привести его к ответу, разбудить совесть.
Роман так и стоял на балконе, ответить не мог, сдавило всё, сжатое время в клубке миллисекундного понимания взорвалось в нём, проснулся он в плаче и поту, теперь это скребущееся чувство вины будет идти рядом с ним, как когда-то шёл его лучший друг.