Моя семья — это сын и кошка. С отцом моего сына мы встречались около восьми лет, меня хорошо приняла его семья. Мечтали о ребёнке, но долго не удавалось, рассматривали ЭКО.
Когда я наконец забеременела, мы запланировали свадьбу — с запасом времени, чтобы выдержать траур по его отцу. А потом случилось одновременно несколько вещей:
я попала в больницу на сохранение, а он, хотя и навещал меня, одновременно подал заявление в загс на заключение брака с другой девушкой из нашей компании. Потом вдруг улетел на две недели в Европу — как оказалось, в свадебное путешествие. Я узнала обо всём случайно через социальные сети. В итоге я родила раньше срока, и потом всё было как в тумане.
Сейчас, по истечении двух лет, я понимаю, что многое надо было делать иначе, но на тот момент я осталась одна, с недоношенным слабым ребёнком, без семьи, а все друзья куда-то пропали. Он сына сначала признал, но потом его мать начала кампанию «это не твой ребёнок»: по срокам, если считать беременность доношенной, то за сорок недель до родов его не было в стране. Больничные выписки о том, что беременность недоношенная, никого не интересовали.
Когда всё это завертелось, сыну не было даже месяца, я едва начала гулять с ним на улице. Одновременно обнаружились проблемы со здоровьем малыша. Я не высыпалась, не справлялась, жила в полной изоляции, чувствовала себя никому не нужной неумехой. Когда мне напрямую предложили сделать тест на отцовство, я разревелась — это показалось очередным предательством. Несколько месяцев он утверждал, что я хотела обманом подсунуть ему ребёнка другого мужчины, а он якобы давно догадался об этом и потому ушёл — чтобы не воспитывать «чужого». Зачем он тогда признал ребёнка сразу после его рождения, я так и не поняла. Я согласилась на тест, потому что хотела закрыть вопрос.
Одновременно он подал в суд на оспаривание отцовства — похоже, это было делом принципа с его стороны (или со стороны его матери). Возможно, он боялся, что я подам на алименты — тогда у него была ещё нормальная официальная зарплата. Когда у сына брали кровь для анализа, он впервые провёл с ребёнком, которому было уже четыре месяца, несколько часов вместе — но даже не смотрел на него. Было стыдно и унизительно. Результаты пришли через две недели: с одной стороны, я точно знала, кто отец ребёнка, а с другой, думала — вдруг у них там в лаборатории произойдёт ошибка, что тогда? Доказывать? Отступить? Сдаться? Но, конечно, результат подтвердил — это его ребёнок с вероятностью 99,9 %. Выяснилось, что заявление всё равно никто отзывать не будет — я не стала спорить. В конце концов, лучше никакого отца, чем такой отец.
Потом мы долго не виделись, иногда списывались. Я не настаивала на общении — женатый мужчина мне не интересен. В редкие посещения он приносил исключительно не то, что я просила. Если я говорила, что на подгузники такой-то марки у сына аллергия, то приносил он именно их. Я год подрабатывала переводами, потом отдала сына в частный садик, вернулась на работу. Мы живём впритык, чаще в долг. Сильно помогают коллеги и случайные люди из интернета — дают вещи, игрушки, лекарства. Так что мы не совсем одни.
Когда сыну исполнился год, у его отца обнаружили онкологическое заболевание. Сделали операцию, присвоили инвалидность, сообщили, что детей больше не будет. Тогда ему срочно понадобилось вернуть ребёнка обратно. Да и доказательство отцовства есть — заключение внезапно приобрело вес, и он стал о нём напоминать. Я же в ответ напоминаю о словах его матери: результат теста указывает лишь на вероятность отцовства, и это заключение ничего не стоит, «зря только деньги потратили».
Он хотел повторить экспертизу, но я отказалась — не хочу подвергать ребёнка такому во второй раз. Со стороны отца вижу кипучую деятельность в духе «я хочу сына», но не «я хочу быть отцом». Конечно, теперь меня обвиняют в том, что я настраиваю сына против отца, но я не планирую тратить время на такую ерунду. Зачем ему теперь нужен ребёнок — не знаю. Думаю, он боится, что некому будет в старости стакан воды подать, но не хочу, чтобы эта проблема решалась за счёт моего сына.
