Марина Степнова "Женщины Лазаря"
Книга Степновой привлекла аннотацией:
"необычная семейная сага от начала века до наших дней. Это роман о большой ЛЮБВИ и большой НЕЛЮБВИ".
А еще количеством премий, причем ни одной среди них нет Первой. Долго собиралась читать, очень долго книга лежала "в запасниках", а теперь жалею об этом. На самом деле достойная вещь.
Как-то в последнее время все больше и больше разочаровываюсь в русской современной литературе, "Женщины Лазаря" вернули пусть небольшую, но надежду.
(Написала вот название книги - и сразу поняла, почему так долго не читала. Мне не нравится название - ОЧЕНЬ. И обложка, кстати, тоже. Как-то фривольно, не отражая глубины).
Идея - 10 баллов. О любви ли книга? Скорее, о семье, причем о том, насколько крепко все переплетено, мы узнаем из последнего абзаца.
Единое связующее звено - Лазарь Иосифович Линдт. Начало повествования (хронологического - не сюжетного) - ноябрь 1918. Нескладный, "вшивый", "недокормленный" 18-летний Линдт приходит (как когда-то Ломоносов) в Московский институт "заниматься физикой". Будущий академик, светила, не имел даже аттестата или справки об окончании школы, но вот "какая голова! Этот юноша - гений!" - сразу понял будущий наставник и друг.
Семья эта - Чалдонов и его жена Маруся, которую, несмотря на разницу в возрасте, Лазарь любил всю жизнь, и станет ЕГО семьёй. Маруся для него - любимая, настолько, что даже после ее смерти, под угрозой жизни он откажется уезжать из города, где она будет покоиться.
Дом же ее, с любовью и душой сделанный, будет представляться ДОМОМ МЕЧТЫ неприкаянной сироте-внучке Линдта. Одна из первых фраз романа сразу цепляет: "Можно отказаться от чего угодно — если тебе на самом деле есть куда идти". Замечательное обыгрывание фразы Мармеладова.
Линдт занимается физикой, делает открытия, но книга вовсе не об этом. Он взрослеет, проходит этапы зрелости и старости, любит не просто на фоне событий в стране. Он почти ровесник этой страны (хотя в романе несколько раз подчеркивается, что он ровесник века), поэтому проходит через все беды и испытания: голод, война и эвакуация, угроза репрессий, разработка оружия вместе со страной. Однако обо всех этих бедах мы узнаем не через авторские комментарии, а именно через судьбы героев. В этом плане показателен страшный период 30-х годов. Репрессии не коснулись семьи Линдта, поэтому и в повествование они вводятся опосредованно. Институт в 1941 году эвакуировали в Энск, Чалдонову предоставили хорошую квартиру:
"Странно притихшая Маруся кивнула, обводя глазами чей-то дом, явно родной, любимый, но брошенный впопыхах, при каких-то страшных обстоятельствах, о которых — это было ясно — спрашивать не просто нельзя, бесполезно, потому что тогда придется признаться себе самой, что этот славный ясноглазый мальчик в лейтенантских погонах тоже виноват в том, что осиротели вот эти шторы, сшитые чьими-то проворными ласковыми руками, эти навеки испуганные шкафы, полные изнывающей от одиночества посуды, эти… Да что там перечислять. И она, Маруся, тоже виновата. Конечно, виновата. А кто же еще во всем этом виноват?
Маруся подошла к столу, накрытому вышитой скатертью, пробежала по ней пальцами, как слепая. Выпуклые розочки чередовались с лупоглазыми ромашками — гладь, тамбурный шов, по краю мережка, целая зима кропотливой, уютной, вечерней работы, она сама прекрасно вышивала, тихий хруст прокалываемого полотна, яркое мельтешение ниток, мозоль на натруженном указательном пальце, наперстки — это для лентяек, здешняя хозяйка явно такой не была. Сколько ей было лет? Где она теперь? Где ее дети? Смогут ли они выжить? Или хотя бы простить?"
Будто читаешь роман, написанный в советские годы: по деталям должен догадаться, о чем речь. На деле: повествование от лица профессорской семьи, мимо которой прошли репрессии.
Да, репрессии не затронули их, но это не значит, что они не боялись, не думали. Описывая состояние Маруси, Степнова использует очень интересный образ - голос Леаитана:
"Да когда же это кончится, Господи? Когда прервется эта жуткая череда?
Господь промолчал, словно спрятался за пыльную радиотарелку (внутри места не нашлось бы даже Ему — уж слишком огромен был голос Левитана, слишком страшны сводки советского информбюро), и тогда Маруся, с трудом опустившись на колени, принялась молиться выключенному репродуктору — яростно, горячо, как не молилась никогда и никому в жизни".
Сюжет - 10 баллов. Безусловно, по охвата событий роман можно назвать сагой. Перед нашими глазами проходят три поколения одной семьи. Вот Линдт и Чалдоновы, потом Линдт и Галина Петровна, семья их сына Бориса и, наконец, внучка Лидочка (а в самом конце мы даже заглядывает в возможное будущее.
Какое здесь чудесное ( в прямом и в переносном значении) сравнение!
И вот уже описание жизни в 50-е годы, взросление Галочки. Тут же символ окончившегося детства- плюшевый мишка, о котором говорится как о живом.
"Только мишка, разведя толстые лапы, так и лежал в темной детской совсем один, прислушиваясь к неразборчивому гулу кухонного разговора и чувствуя, как его неторопливо, капля за каплей, покидает Галочкино детство. Слезы на мягком животе потихоньку высыхали, оставляя на стареньком залоснившемся плюше едва заметные солоноватые разводы, но когда ближе к полуночи Галочка, счастливая, взбудораженная, (но с тщательно вычищенными на ночь зубами — порядок и гигиена превыше всего!), пришла в комнату и, мурча, принялась раздеваться, мишка был еще жив.
Он дотянул почти до утра — все ждал, собирая последние силы, не прилетят ли демоны. Готовился дать свой последний бой. Но они так и не прилетели, и мишка долго-долго лежал на спине, боясь шелохнуться, чтобы не потревожить Галочкину руку, невыносимо тяжелую, огненную, немного влажную с изнанки. Родную. А потом два прямоугольных потолка в его стекленеющих глазах начали медленно светлеть, и, когда Галочка, ворочаясь, беспокойным локтем столкнула мишку на пол, он еще сумел издать короткий, странный, почти рыдающий, совсем человеческий звук.
В семь утра, когда на тумбочке в голос закричал будильник, все было кончено. «Галюня, ты встала?» — спросила из-за двери Елизавета Васильевна, и Галочка, скинув с кровати молодые гладкие ноги, натолкнулась пяткой на неподвижное, набитое опилками тельце. «Встала, встала!» — откликнулась она бархатным спросонья, радостным голосом и, переступив через мертвого мишку, вприпрыжку отправилась умываться".
Точно так же Галочка - Галина Петровна - переступит и через сына, и через осиротевшую внучку. Жестокость, присущая ее характеру, раскрывается в эпизоде в полном объёме.
Герои - 10 баллов. Собственно, все герои - и главные, и второстепенные - выведены качественно. С ними на самом деле ЖИВЕШЬ, их чувствуешь, узнаешь. И Маруся, и Галина Петровна, и Лидочка словно живые. Ни одной фальшивой черты, ни одного надуманного поступка. Я успела полюбить Марусю, отчаянно посочувствовать Галочке, возненавидеть ее, когда она превратилась в Галину Петровну, меня страшно раздражала идеальность Лидочки. Они стали СВОИМИ.
Однако не менее интересно раскрыты и второстепенные персонажи, их как будто нет - все важны, все сыграли свою роль. Понравилось то, что при расставании с такими персонажами, не было рассказа об их дальнейшей жизни. Все правильно: пути разошлись, теперь они живут не вместе, параллельно - что происходит с ними, нам неизвестно. Это правда жизни.
Язык - 10 баллов. Очень красивый язык, насыщенный, правильный, что особенно радует, полностью отсутствует нецензурная лексика. Оказывается, ТАК можно писать, и о любви рассказывать, и об интимной стороне жизни без подобной лексики тоже. Более того, намеки на чувственность настолько тонкие, что воспринимаются даже откровеннее физиологических подробностей.
Описывая, например, одиночество Галины Петровны, отсутствие любви в ее жизни, Степнова создает страстные, очень неоднозначные, "стыдливые" описания белья или шубы.
"О, эти скользкие шелковые комбинации — ледяные снаружи, электрически горячие изнутри, там, где шелк прилипал к бедрам и ласкал длинную гладкую поясницу с выложенной молодыми камешками дорожкой позвонков. Эти полупрозрачные срамные трусишки — даже ношеные, (...) они пахли тонкой и тайной жизнью юного избалованного тела... А лифчики? Кружевные, на тонких бретелях, грудь в таких лежит, будто в открытой корзинке".
Я бы еще отметила мягкий юмор романа, иронию. Пожалуй, один из смешных эпизодов стоит проанализировать каждой читательнице. Маруся поняла, что стареет (примечательно, что обнаружила она первые морщинки как раз в год рождения Линдта), и расплакалась.
"Застав жену в слезах и невнятных жалобах, Чалдонов помчался в аптеку и принес во влюбленном клюве пакет, содержимое которого должно было, по его простодушному убеждению, волшебно преобразить Марусю в сказочную принцессу, каковой она и так, несомненно, была, но — только не плачь, Марусенька, ну что ты плачешь, ты только посмотри, что я тебе купил!
Обнаружив на туалетном столике мыло от головной перхоти провизора А. М. Остроумова (кусок 30 копеек, продается везде, двойной кусок 50 копеек, рачительный Чалдонов, разумеется, купил подешевле, но с запасом, чтобы надолго, — двойной) и депилаторий д-ра Томсона в порошке (лучшее и совершенно безвредное средство для удаления волос с тех мест, где они нежелательны, цена коробки 1 р. 50 к.), Маруся действительно мгновенно перестала плакать и устроила Чалдонову великолепнейшую, освежающую, молодую взбучку, после которой сперва хотела подать на развод, а после долго, до изнеможения хохотала, слушая нелепые объяснения до смерти перепуганного мужа, что он же как лучше, и в аптеке божились, что средства патентованные, самые лучшие и к тому же абсолютно безвредны для кожи".
Да, на самом деле хороший роман. Один из лучших, что читала в последние месяцы, точно лучший из нашей современки. И мне совсем неясно, почему ТАКИМ книгам не присуждают первые премии - всего лишь третьи!
Оценка: 40 баллов из 40
"Живые отпечатки живой человеческой любви" надолго остались в памяти. А почти идеальная жизнь Чалдоновых наполняет сердце щемящей грустью.
"Мохнатые беззвучные бабочки залетали на терраску, привлеченные лакомым светом розового абажура, и с тихим лепестковым стуком падали на скатерть, опаленные, счастливые, потерявшие разум от боли и любви, а разговор все тек, не переставая, уютный, как мурчание кошки, пока наконец не закончился в маленьком самоваре кипяток и лиловатые летние энские сумерки не сгустились в непроницаемую, прохладную, полную деревенских звуков темноту.
Они на ощупь, чтобы не нарушить возней с электричеством драгоценную прелесть этого вечера, добрались до спальни и легли, обнявшись, как ложились все шестьдесят лет своего супружества, и не было не то что дня — минуты, когда бы Маруся пожалела, что рядом с ней именно этот человек.
— Я люблю тебя, — пробормотал Чалдонов, медленно уходя в сон, открывая какие-то тугие двери, неловко балансируя на пороге полудремы, потому что нельзя было заснуть, не услышав вторую часть заклятия, отзыва к названному паролю, и Маруся послушно отозвалась:
— Я люблю тебя.
Вот что они слышали друг от друга каждый вечер и каждое утро все шестьдесят лет".