ИСТОРИЯ ЛЮБВИ
Максим был чудо, каким хорошим мальчиком. Выхода у него другого просто не было. Его семья - мама, бабушка и дедушка - советская техническая интеллигенция, тщательно за этим следили. Помните анекдот: два старых еврея сидят на лавочке, один говорит:
- Рабинович, вы только посмотрите, какое небо синее!
- Даааааа, это они умеют!! - отвечает Рабинович.
Так и взрослые в семье Макса - уж что- что, а сделать мальчика хоршим, они, что называется, УМЕЛИ.
Ещё он был хорошеньким, но это взрослыми старательно и последовательно игнорировалось. Максим рос в атмосфере тотальной блокады всех мыслимых и немыслимых вредных привычек, а также мещанства (по Чехову). Мама к материнству своему отнеслась гиперответственно, перечитала Спока и Никитиных, Сухомлинского и Ильина раз, примерно,сто. Максим ел только полезное, читал только поучительное, смотрел только познавательное.
Нравственная и физическая стерильность стали питательной средой его растущей личности. Например, смотрит Максимка передачу про огромных лягушек, живущих в пустыне. Они оживали в сезон дождей, размножались, а когда вода начинала подсыхать, сидели в лужицах и с отрешенным видом поедали друг друга. «Не фига себе!!» - изумился Максим, припомнив симпатичное детсадовское междометие. В ответ его дед долго и аргументированно отчитывал его за это вульгарное выражение. В наказание кино про лягушек досмотреть не дал. Макс просил, но его капризам никогда не потакали. Чтобы не испортить. Макс засыпал один, по Споку. С ним не сюсюкали, его не тискали. К нему относились подчёркнуто уважительно. Он был ребёнком со средневековой картины. Таким же, как взрослые, только более мелким по размеру. Лето он проводил на дедушкиных - бабушкиных шести сотках. Дедушка читал ему «Войну и мир», а маленький Максимка на песочной куче разыгрывал сражения. Главными героями были шикарные оловянные солдатики, а безликой массой - деревянные бочоночки дедушкиного лото. Подростком Максим никак не самовыражался, не чудил, не протестовал - воспитание ограждало его пуленепробиваемым стеклянным колпаком. Он был заранее посвящён во все научные нюансы пубертата. Сверстниками он брезговал и немного их презирал. И сверстниц тоже. Зато прекрасно учился и легко, с первого раза поступил в ВУЗ. Дедушка с бабушкой, правда, были не в восторге, потому что он выбрал гуманитарный факультет - не пошёл по их стопам, но смирились, потому что таковы были их правила - они внука уважали и его выбор не оговаривали. Это было необычно и очень стильно.
Одновременно с Максом вступила в подростковой возраста и наша страна. Жванецкий, Задорнов, Интердевочка, Наутилус Пампилиус, Авария, дочь мента, Цой, Джоанна Стингрей, Скорпионс в Кремле - продолжите этот ряд сами, кому что в душу запало. Максу, кстати, ничего не запало.
Зато когда ему в руки попала книга «Сын Человеческий», он среди прочего, не формулируя даже в мыслях, но как - то сугубо чувствами и интуицией понял, что именно так он сможет покончить со своим детством, с давящим авторитетом прекрасной своей семьи, и обрести, наконец, свободу, чтобы там, на свободе, подумать, кто он такой и что ему нужно. То, как бомбануло родных его увлечение религией, превзошло все самые смелые его ожидания. Наконец - то и его мама плакала, бабуля - пила корвалол, дедушка кричал и заговаривался - все как у всех нормальных детей в обычных семьях!
Макс стремительно воцерковился и через два года стал послушником одного возрождающегося монастыря. Ещё через два года принял иноческий постриг с именем Силуан. Вгрызался в научное богословие, штудировал Писание, святых отцов, изучал Церковное пение, зубрил греческий. Стал иеромонахом. В новой жизни он был принят и обожаем, особенно женщинами.Потому что глаза зеленые, борода рыжая и ясный благородный лоб. С наслаждением он боролся с этими искушениями. Монахом он решил стать именно потому, что не искушался женщинами, не заглядывался, не влюблялся, не увлекался. Старец, исповедавший его, счёл это верным знаком. Впечатлительный и возбужденный своими духовными успехами, Макс как - то прочёл, что монах должен быть всегда готов к переезду, что не надо прикипать к месту. Для этого полезно всегда держать собранными свои вещи, словно ты вот сейчас прям встанешь, да и уйдёшь. Несколько лет он прожил каждый вечер собирая рюкзак, будто в дорогу. Людей он трогательно сторонился, по принципу «всех люби и всех беги». Бежать ото всех у него отлично получалось, слава Богу, на этом он по жизни собаку съел. А вот любить людей в совокупности их несовершенств оказалось невероятно трудно. Больше всего его доставали бестолковые. Они задавали ему и друг другу идиотские вопросы, не выслушивали ответов, смеялись надо всякой ерундой. Ничего не запоминали. Новизна и экзотика его новой жизни постепенно поблекли, и на первый план страшно выступали рутина и бессмысленность. Так окурки и собачьи какашки вылезают по весне из - под таящего белоснежного зимнего покрова. Он боролся, он привык жить в состоянии подавляемого раздражения. В один особенно эмоционально тяжелый день в их монастырь по делам приехала одна игуменья с послушницами, среди которых была ее дочь. Их представили друг другу и отец Силуан с восторгом ощутил, - замерло, затихло рядом с ней пожирающее утробу раздражение, как замирает ветер в Бермудском Треугольнике. Звали ее Ксения. Да, у игуменьи запросто могла быть дочка. Потому что Игуменья стала игуменьей, оставив мирскую жизнь, пережив развод и взлетев на ядерном топливе подавляемой личной боли по духовной и служебной лествице. Ксюша была шекспировски нестандартной. Помните?
Ее глаза на звезды не похожи,
Нельзя уста кораллами назвать,
Не белоснежна плеч открытых кожа,
И черной проволокой вьется прядь.
С дамасской розой, алой или белой,
Нельзя сравнить оттенок этих щек.
А тело пахнет так, как пахнет тело,
Не как фиалки нежный лепесток.
Ты не найдешь в ней совершенных линий,
Особенного света на челе.
Не знаю я, как шествуют богини,
Но милая ступает по земле.
И все ж она уступит тем едва ли,
Кого в сравненьях пышных оболгали...
До кучи Ксюша была ещё и умненькой и очаровательно юморной. Она отлично иронизировала над бестолковыми. Смиренно тролила старух, предлагая им Постом выковыривать из хлеба яйца, на которых он замешан, путая их историями о том, с какой стороны на самом деле не грешновато обходить в храме подсвечники, пугая их тем, что на консервах, которые они едят - штрихкод, си речь печать антихриста. Для отца Силуана все это было пластырем и бальзамом на сердце.
В нем вдруг встрепенулось все живое, придавленное в семье Споком и охранительной чопорностью, а в монастыре - желанием самосовершенствования в добродетелях. Тактильный дефицит, комплексы, одиночество, отсутствие во младенчестве импритинга - все слилось в восторженном и безумном чувстве. Как - то в ответ на Ксюшин рассказ об очередных православных придурках, он откинул запрет на непосредственное удивление и сказал с сердцем запретное:
- Ну ни фига себе! - Они рассмеялись, и этот их общая воздушная беспечность смыла плотину сложнейшей системы всяческих табу, которая держала и вела Макса по жизни. Согрешив, он решил уйти из монастыря. Ксюша его решение очень одобрила - это было по-настоящему круто, это был акт справедливого возмездия рутине и бестолочи монастырской жизни, старушечьему путанному богословию. Владыка остаться не уговаривал - чуял, что этот запоздалый протест - поезд, несущийся на всех парах. Даже кинувшись под колёса и пожертвовав жизнью ход его не остановишь. Тут и собранный рюкзак, наконец, пригодился. А Макс уже начинал его ненавидеть. Короче, имейте в виду, дорогие мои читатели - если вдруг затихают в душе мелкие бесы досады - это скорее всего не ваша победа. Возможно они замерли, чуя приближения босса. Крупной и яростной твари, готовящейся вас и их проглотить.
Связь отца Силуана с Ксенией так прочно зиждилась на неприятии монастырских порядков, что жильё они себе сняли рядом с обителью, чтобы иметь перед глазами источник вдохновения их чувств, чтобы продолжать питаться энергией общего смятения.
Однако, в наше время новости быстро забываются, сменяясь новыми сенсациями. Оставшись наедине друг с другом, влюблённые вступили в полосу страшных разочарований. Максим оказался совсем не приспособлен к жизни, он привык к тому, что еда сама является в трапезной, а быт обеспечивается послушниками. Он был беспомощен, как выпускник детского дома, не представляющий, как ставить чайник и покупать себе ботинки. Устроится на работу ему было сложно. Он мог бы быть учителем, но администрация местной школы шарахалась от него, как черти от ладана. Кажется, Халка в зеленом обличии они бы встречали любезнее и спокойнее. Ксения охладела к нему первая и вернулась к матери.
От пережитых потрясений Макс заболел. К врачам долго не обращался. До жареного петуха. Ему, вроде, хотелось умереть, но когда накрыло по-настоящему, он перепугался и вызвал скорую. Попробовать восстановить отношения с родителями он не смел, не решался. Прихожане, превозносившие его, пока он был в сане, до небес, скорбно сторонились. Самоубийства он не хотел. Не хотел умереть, как Иуда. Пить не получалось. Слава Богу, у него обнаружили туберкулёз. Он покорно бродил по врачам, лежал в больницах и с удовольствием угасал. В конце зимы он слёг, и то ли во сне, то ли в бреду, ему виделся мир, томительный и скудный, как пустыня. В небольших лужицах копошились, прожирая друг друга люди, поразительно похожие на австралийских лягушек. Это видение было горьким и мучительным. Понимая, что бредит, Максим позволил себе, наконец, заплакать. Слезы его наполняли лужицы в пустыне новой водой. Сначала эта вода была ядовитая, потому что слезы были злые. Он почувствовал присутствие посторонних людей в доме. Он с трудом приоткрыл глаза и увидел двух огромных лягушек, склонившихся над ним. Они тихо беседовали надтреснутыми рептильими голосами. Он в ужасе зажмурился. «Почему, Господи?» - просто и без церемонного старославянского спросил он Бога. «Потому что без любви» - просто ответил Бог. «И как же теперь?» - «Да нормально, не бойся, попробуй ещё раз.» Слезы вдруг изменились. Стало жаль маму и деда, владыку, прихожанку Леночку, которая в голос заплакала на улице, встретив его - расстригу возле магазина. Лягушкам в болотцах стало легче. Когда он очнулся, дома было тихо и очень мило прибрано. На плите стояла ещё тёплая пшенная каша с тыквой. На стуле дремала лягушка, с которой, скукоживаясь, сползала и таяла лягушачья шкура, и обнажалась обычная человекообразная бабуська, прихожанка, ходившая на все монастырские службы. Одна из самых фантастически бестолковых. Поднимаясь с кровати, Максим произвёл какой-то шум, старушенция вздрогнула, что-то упала со стола.
- Батюшка, - жалко сказала она - простите меня, бестолковую...
Легко, радостно и вдохновенно, пламенно, прожигая полным нового чувства голосом путь в осипшей гортани отец Силуан ответил:
- Вы, вы меня простите...