Я осталась жить в деревне сознательно. А меня тащили в город. Все. Мои ровесники крутили пальцем у виска: в деревне, мол, живут только дураки. Они, умные, получили квартиры в городе, детей отвели в садики, на выходные приезжали, парадно принаряженные, к родителям отдохнуть и наследников выгулять на свежем воздухе. Родители, сияя, радостно встречали своих великовозрастных деток, кормили-поили блинами с пирогами и с собой набивали сумки с провизией.
А я осталась в деревне. Не люблю городскую суету и толчею, люблю тишину, землю и небо над головой. И чтоб берёзы шумели, шелестели или молчали вместе со мной.
Одна знакомая однажды сказала: Нелли, если бы у тебя были амбиции, ты бы сделала карьеру во многих областях.
Но у меня не было амбиций. Может, к счастью, не знаю. Не гналась я за почестями и карьерным ростом. Книги я любила читать, за жизнью наблюдать. Деревенский библиотекарь был востребован в те времена. Приходилось мне ходить по деревням и весям, таскать сумки с книгами на фермы дояркам да скотникам, хоть в дождь, хоть в метель, по пояс в сугробах. Такая была жизнь.
Однажды, была я беременной младшим сыном, на сносях уже, пузо на носу, шла я из Родников, посёлок такой, в руках сумки с книжками, а на переезде, где мне надо было через лесок сворачивать на дорогу к дому, стоят несколько машин. Дверки открыты, мужики режутся в карты. Одна машина красная. А по городу тогда ходила страшилка, мол, красная машина ездит по району, мужики в ней играют в карты на людей. Кто проиграется, тот режет первого встречного. Как я прошла мимо них, страшно вспомнить.
Я в деревне пришлая, замуж вышла за парня здешнего. И не пришлась по нраву ни родне мужа, ни деревне в целом. Не компанейская я. Единоличница, как сказала однажды свекровь. Если бы я работала дояркой или скотницей и после дойки опрокидывала за компанию стакан другой самогонки, тогда да, я была бы как все, хорошей то есть. Если бы я жила по поговорке: и то не кума, что под кумом не была, - я была бы своей в доску. Деревни были многолюдные, вот и кумились, под водочку самогоночку, под сальце с картошечкой с огурчиками да помидорчиками. Работали много, и гуляли весело, шумно, с размахом. В соседнем центральном посёлке это было принято: поменяться мужьями - жёнами кумовьям. Порой было не понять, кто с кем теперь живёт, и кто теперь чей муж и чья жена.
А я ни под кума, ни водки выпить за компанию, ни в компанию, знала только мужа и деток своих - ну кто ж в деревне будет такую за свою признавать? Муж пить начал, всем на радость, а я всегда весёлая. Как-то мне сказала одна: твой там пьяный валяется. А я ответила: он мой такой же, как и твой. Мои - это мои дети. А он своей матери сын.
Не переношу, когда про мужей говорят: мой. Он сегодня твой, завтра чужой.
И что деревню добивало - я всегда на каблучке, подкрашенная и с причёской. Назло врагам. По принципу: вы ждёте, чтобы я опустилась и склонила голову? Так хрен вам всем. Не дождётесь.
И библиотекарь при том. И платья в талию. А талия как у муравья, как говорил один знакомый.У меня ж дети, они должны видеть весёлую и красивую маму. Ждали деревенские, что бить меня муж будет да скандалить, как почти все в деревне, а он добрый и любил меня безмерно, да и теперь, в мои 64, его 65, я знаю, что любит и дорожит, что стена моя каменная. Но в те далёкие времена муж пил. После работы. Впрочем, как все тогдашние мужики. Отбарабанили смену, затарились Агдамом или Солнцедаром и под липки пить. Не он меня бил, я могла его дома приложить чем-нибудь нетяжёлым, типа резинового шланга. И отходить поперёк спины от всей души за всё хорошее. ! Но чтобы дети не видели экзекуции.
Надо было как-то от водки отрывать, вот и применяла порой физическое воздействие.
Когда старшему сыну исполнилось 15, муж бросил пить. Но характер испортился, он очень любит порядок, сам всю жизнь минуты без работы не сидит, всё чистоту наводит и порядок в доме и вокруг дома, и чтобы все вокруг работали. Хоть дрова из поленницы в поленницу перекладывай, но без работы не сиди. Пить бросил, а организм страдал, нервы были натянуты как струны, стал на старшем сыне срываться. Сын подросток работает не спеша, а муж быстро, вот и закипал порой: ты спишь или работаешь? Как-то однажды бросил в сына с крыльца ботинок. Надо было срочно разруливать ситуацию. А он знает, в гневе я страшна. Я подошла и ледяным голосом, глядя ледяными глазами ему в глаза, сказала: ударишь сына, я тебя ночью топором зарублю.
Такая я, могу и такое сказать. Как говорили друзья моей дочери: у тебя жёсткая мама. Да, жёсткая. А как иначе, когда у тебя трое деток и мир вокруг жестокий? Я от природы стеснительная, но за детей и семью становилась танком, асфальтовым катком, когда приспичивало. В критическую минуту могла переехать обидчиков туда и обратно и на месте покрутиться пару раз.
Так и жили, деревня не признала меня за свою, сторонилась, я жила и живу особняком, хотя всегда с самым последним пьяницей разговаривала как с достойным человеком. Может, дура, а может, так правильно? Я обращалась к каждому придурку так, как хотела бы, чтобы со мной обращались. Дуракам это не понять, а умных в деревне в те времена город переманил.
Как дети родились, я знала, что обязана их вырастить так, чтобы не было стыдно за них ни перед Богом, ни перед людьми.
Мечтала о своём большом доме, чтобы окнами в сад, а вокруг цветы с весны до зимы, чтобы погреб был забит вареньями соленьями, чтобы дети мои выросли здоровыми, красивыми, трудолюбивыми и порядочными. Связь с Богом, как и у многих матерей, появилась, как только первый сын родился. Я поняла, что Бог есть, что он меня слышит. Я его, Бога, представляла и теперь так вижу - Вселенским разумом.
Уходила я с книгами на свои пункты выдачи книг в другие деревни, а детей поручала Богу, я с ним так и разговаривала, с Богом, по-простому, всё ему объясняла, просила, чтобы смотрел за моими детками, чтобы не допустил ничего плохого. Я знала, что Бог меня слышит.
Вот так вместе с Богом и вырастила я своих деток.
Деревня теперешняя изменилась. Те бабы, что командовали деревенским парадом во времена моей молодости, давно ушли в мир иной. Теперь в деревне поселилась тишина. Если в тогдашней деревне каждый день, независимо от времени года и погоды, начинался или заканчивался бабьим скандалом то за корову, то за курицу, то ещё по какой причине, в каком-либо конце деревни, перемежающимся тяжёлым матом, то теперь скандалить некому. Народ оставшийся обособился, каждый сам по себе. Если что не так, теперь в суд идут с претензиями. Морду набьют кому, тот в больницу за справкой о побоях и в суд. Грамотный народ стал, подкованный, копеечку делать из воздуха научился. Так и говорят: да я сам морду подставлю, а потом деньги поимею. В общем, не те мужики теперь.
Все старые избушки раскупили горожане, сделали из них игрушки, а то и шикарные фазенды двухэтажные или мансардные. С северов вернулись в родительские дома вышедшие на пенсию односельчане. Строятся, пенсии позволяют, наводят красоту на приусадебных участках. Но по-тихому. Ни песен, ни пьянок, ни веселья, ни драк былых, тихо в деревне.
Звонят иной раз знакомые из города: не продаётся там у вас домишко какой завалящий? Хочется под старость лет на тишине да свежем воздухе пожить.
Вижу, завидуют порой моему большому просторному дому, моим садам, цветам, моей возне на пасеке.
Как вирус этот новый прижал горожан к ногтю, что из квартиры не выйдешь, так многим и захотелось сюда, к нам, на свободу, без маски в деревенский рай, да ничего уже не изменишь.
