Православная церковь установила в течение года несколько особых поминальных дней, которые называются вселенскими родительскими субботами. В эти дни поминают не только своих умерших родственников, но сугубо молятся обо всех православных «от века усопших» у кого не осталось в живых никого, кто мог бы ходатайствовать за них перед Господом. Мы молимся о незнакомых нам людях.
В такие дни я вспоминаю женщину, с которой свела меня моя докторская судьба. Имя её, по моей в то время молодости и легкомысленности, я не запомнила.
После окончания института я работала на «скорой медицинской помощи». Однажды мы приехали на вызов к онкологической больной. Такие вызова считались простыми, и на них отправляли бригады с молодыми докторами, а порой одного фельдшера, чтобы сделать обезболивающее лекарство. В то время в арсенале медиков не было сильнодействующих аналгетиков, какие имеются сейчас. Наши возможности ограничивались обыкновенным анальгином и наркотиками, за использованием которых вёлся строжайший учёт. Была ночь, смена выдалась на редкость тяжёлой, но подробности нашего визита мне запомнились отчётливо, хотя с тех пор прошло уже более 40 лет.
Я вспоминаю крохотную хрущёвскую квартирку, тусклый свет ночника, освещающий смятую постель и не старую ещё женщину, с искажённым муками смертельной болезни, лицом. У пациентки была последняя стадия рака молочной железы. Одна железа у неё была удалена, о чём свидетельствовал послеоперационный рубец, на месте другой зияла обширная, почти на всю левую половину грудной клетки язва с неровными кровоточащими краями. Вид этой раны в сочетании с крайним истощением пациентки, темнотой комнаты и запахом гниющей плоти был ужасен. Я была молодым врачом и не умела ещё владеть собой, как полагается людям нашей профессии, и ужас, который я испытала, от этого зрелища отразился на моём лице. Женщина, по-видимому, привыкшая к подобной реакции, посмотрела на меня понимающе и прошелестела белыми сухими губами:
- Дочка, укол мне поставь, и поезжайте с миром.
Я очнулась и стала внимательно осматривать больную. Включив общий свет, мы увидели, что рана покрыта несколькими марлевыми салфетками, прочно присохшими ко дну и краям раны. Больная сидела на кровати, обречённо свесив ноги, и в её глазах читалось нетерпение. Мы быстро сделали инъекцию наркотика и ещё несколько препаратов, которые усиливали и продлевали его действие. Потом положили на рану салфетку, обильно смоченную новокаином, чтобы через некоторое время попытаться отделить размокший старый перевязочный материал от раны и наложить свежую повязку. При моём прикосновении к раневой поверхности больная глухо застонала и зубами вцепилась в свою иссушенную руку.
Когда лекарства начали действовать, женщина немного оживилась. Она едва слышно что-то рассказывала мне, а я напряжённо думала, как поступить с этой больной, потому что мой медицинский стаж был равен нескольким месяцам. Эти мысли прервала моя подопечная:
- Не мучайся, дочка! В больницу таких «запущенных», - употребила она медицинский термин, - не берут. Рану обработать вы тоже не сможете. Пинцетом салфетку тронешь, может кровотечение начаться и конец! А пожить - то как хочется! Как говорится: горько-горько, да ещё бы столько! – невесело заключила больная. – Поезжайте. Мне уже легче, - соврала она.
- Как же вы уснёте, с такими болями? – недоумевала я.
- Поспать — это редкое счастье. Я привыкла мучаться, - спокойно ответила больная. - Вы поезжайте, сколько времени со мной возитесь!
Моё сердце разрывалось от жалости к женщине, которая была такого же возраста как моя мама. Почему больных, обречённых на смерть, мы обрекаем ещё и на невыносимые мученья из-за того, что кто-то «наверху» решил, что больше трёх инъекций наркотиков в сутки им делать нельзя. Я изо всех сил пыталась быть спокойной, начала заполнять карточку вызова, но ручка прыгала в руках, губы дрожали, выдавая моё волнение. Вдруг я почувствовала нежное прикосновение. Женщина гладила меня по руке с зажатой в ней авторучкой, и меня прорвало. Я беззвучно заплакала, слёзы капали на карточку, я смахивала их, размазывая чернила. Женщина говорила что-то утешительное, а мне было горько из-за своего бессилия и стыдно за себя. Фельдшер бросал недоумённые взгляды, крутил пальцем у виска: «Сдурела что ли?», но взять себя в руки не получалось.
Между тем время шло. Кое-как успокоившись, я распорядилась сделать ещё одну внутривенную инъекцию, затем снотворный препарат. Больная продолжала гладить мою руку. Через некоторое время мне показалось, что она засыпает, я знаком показала фельдшеру, чтобы он собирался, и осторожно высвободила свою ладонь из руки пациентки.
Мы погасили свет и на цыпочках вышли в тёмную прихожую. Открывая наружную дверь, я услышала позади себя какое-то шевеление и, обернувшись, увидела больную. Она с трудом подошла ко мне и поспешно сунула мне какой-то предмет. На протестующий жест женщина умоляюще посмотрела, на меня и я не решилась ей отказать. Выйдя на лестничную площадку, я увидела у себя в руках небольшую бумажную иконку Богородицы, наклеенную на дощечку. Икона была старая, местами потёртая, но прекрасный лик был виден отчётливо.
Мы медленно спускались по лестнице. Было неловко за свою слабость, которая, конечно, не прибавила мне авторитета в глазах напарника. Я упросила его никому не рассказывать, как я ревела на вызове. Фельдшер обещал молчать и посоветовал мне оставить подарок на подоконнике в подъезде.
- Может она несчастье приносит, - предположил он, глядя на икону, вероятно имея в виду смертельное заболевание женщины.
Я не посмела так поступить и взяла икону домой. Все эти годы она хранится у меня. Пройдёт много лет, я приду в церковь не как случайный человек, а как блудная дочь с раскаянием и слезами. Я узнаю, что моя икона — это образ Серафимо-Дивеевской Божьей Матери. Думаю, что она не случайно появилась в моей жизни, так же, как и безымянная моя больная. Я часто вспоминаю о ней. Меня поразило тогда смирение этой женщины перед судьбой, как я тогда думала, а теперь знаю, что перед волей Божьей. Она кротко терпела невыносимые муки и даже находила силы утешать других. Упокой Господи её светлую душу!
© Елена Шилова
2016 год, март