В синем шерстяном пальто, все ещё с короткими волосами, я прибываю на вокзал города Бродского, родившегося в Петербурге и однажды переместившего горизонталь своих водных чувств на юг, туда, где время остановилось, отражая прекрасную вечность...
Вокзал Santa Lucia. Покровительница слепых встречает тебя на лестнице при входе в этот мир, где прозреет любой, по словам Бродского всем телом превратившись в глаз.
Теперь мне кажется, что Венеция находится на границе двух царств – подводного и земного, являясь свободной державой не принадлежащей ни океану, ни континенту. Магический запах моря, водорослей и рыбы впрыскивается в тебя неожиданно, на минуту парализуя все прочие органы чувств, и так же незаметно улетает, оставляя тебя в сладком знобящем экстазе.
Стоит скрыться под маской, чтобы спрятать яркий земной румянец и повиноваться возвышенной легкости морской печали на утонченном гипсовом лице. Тогда без жеманной улыбки два широко раскрытых глаза начнут светиться страстной истомой благочестивой куртизанки в объятиях Казановы.
Темные узкие улицы и каналы, являют собой идеальное убежище для любовников, но неизменно приводят к стенам святилищ. Будто из окостенелой морской пены ангелы и горгульи со стен соборов наблюдают за городом и ждут грешных путников, желающих открыть двери внутрь, к теплу, умиротворяющему запаху ладана, изобилию золота на бордово-красном бархате и тишине.
О, эта блаженная роскошь, единственное место на земле, где золото не выглядит вульгарно и в своём богатстве несёт божественное величие солнца в убранстве застывших статуй.
В Венеции хочется быть в объятиях опытного любовника, чтобы в каждую секунду времени можно было бы поместиться в вечность, застыв в мраморе с чувственными разводами на слившихся телах, являя собой идеальную композицию. И после оттаять через тысячу лет, понимая, что миг блаженства все ещё пульсирует где-то под кожей.
Здесь мне хочется быть из мрамора, чтобы кости мои были тонки и вечны, прозрачны величием и хрупкостью земного бытия, покрыты, словно одеялом, пылью. Потому что пыль – это плоть времени, а значит, ты находишься внутри матери и материи бесконечной в любой системе счисления.
Стоять обнажённой в одном из дворцов, смущая наготой приезжих прохожих и смотреть в их глаза, только что окунувшиеся в фильмы о прекрасном прошлом, запечатленном во влажном зеркале каналов.
Будучи мрамором или существом из мягкой плоти и горячей крови, меня не покидает ощущение потусторонности, прохладная поверхность Зазеркалья или обратной стороны Земли, лежащей на китовых спинах, плывущих в тягучем море времени и пространства. Можно пойти дальше и отправиться за Бродским на остров, будто на галере переплыть Стикс от Святого Марка к Святому Михаилу сквозь туман и зеленую воду. Сойти в крепость, берегущую покой упокоенных душ, будто под колпаком храня от зимнего ветра нежный запах желтых могильных роз, растущих в тени молодых кипарисов.
Уши, кроме плеска воды и криков чаек, допускают лишь Монтеверди, чувственное и божественное одновременно, только оно может озвучивать свешенную внутреннюю тишину.
Словно Орфей молитесь музыкой и не оборачивайтесь назад, возвращаясь к узким улицам, все же наполненным земной суетой. Блуждайте в них, с надеждой потерять путь и навсегда остаться в этом лабиринте зеркал и масок. Жадно вдыхайте каждое мгновение, оставшееся до отправления на большую Землю из этого хрустального царства, хранимого русалками и Посейдоном.
А теперь я движусь обратно, будто набойками по лестнице из паркета стучат колеса «Красной стрелы», возвращающей меня из параллельного в земной мир. Я вдыхаю шарф и чувствую водоросли, пока ещё сопровождающие меня, вынырнувшую из-под воды.