Наш князь Александр по прозвищу Невский
С дружиной двойной в броне новгородской
С братом своим величаво и в нраве
Ступил осторожно на бреги Чудские...
- Сынок, ну нет такого выражения «в нраве», — корил отец юного поэта, — не существует в русском языке.
- Нет в русском, значит, в старорусском есть, — упрямо возражал Саша. — Мне нравится это слово.
- Так не бывает, сынок. Есть «нрав», есть «норов». Но «в нраве» нет. Хотя, в принципе, Маяковский изобретал слова, например «двухстороннеост-рое».
- Ну вот. Ему можно, а мне нельзя, — возмущался юный знаток русского языка.
- Ты же не Маяковский, — возражал отец. — Вот добейся такого признания, тогда другое дело...
На несколько лет Саша оставил поэзию и прозу и посвятил себя спорту. Сначала занимался боксом, потом самбо. И вот наконец с Дальнего Востока пришло к нам овеянное тайнами и легендами карате. Японское единоборство стало популярным в России и сразу прижилось на благодатной почве. Правда, сэнсеев — учителей карате — было мало. Хороших специалистов и того меньше, но были. В четырнадцать лет Саша, облаченный в белое кимоно, уже осваивал стойку «киба-дачи», отрабатывая несчетное количество раз удар «ой-цки» и нижний блок «гедан-барай», сопровождая каждый десятый удар или блок гортанным криком «кинсей».
Через полтора года занятий по стилю «шотокан», что в переводе с японского означает «тигр», старательный ученик, отработав технику упражнений «ката» — боя с тенью и проведя несколько «кумитэ» — поединков с противниками на контакт, получил «желтый пояс». Потом упорные тренировки до седьмого пота, спарринги, отработки ударов по мешку и макиваре.
Шел 1984 год. Саше было в ту пору восемнадцать лет. Он сдал в Москве нормативы на «черный пояс» — первый дан, что приравнивалось к мастеру спорта.
Только он успел выполнить нормативы мастера спорта по карате, как советские чиновники федерацию закрывают. Они посчитали, что восточное единоборство идеологически вредно для советского народа — строителя коммунизма. Якобы тот, кто владеет карате, потенциально опасен советскому человеку. Что, дескать, каратисты — преступники, которые избивают и даже убивают добропорядочных граждан.
Карате автоматически уходит в подполье, а в Уголовном кодексе появляется новая статья — 219-я, карающая за преподавание карате 5 годами лишения свободы. Некоторые толковые тренеры попали в тюрьму за то, что нелегально обучали людей древнему воинскому искусству. Кому не удалось припаять вышеуказанную 219-ю статью, на того попытались навешать другие статьи, не имеющие к карате никакого отношения. Невозможно было объяснить упертым совдеповским аппаратчикам, что карате — это в первую очередь высокоэффективная система самообороны и философия его основана на творчестве, уважении и миролюбии. В то застойное время было много различных перегибов и нелепых законов.
В том же году Александр поступил в Ростовский государственный университет на отделение психологии философского факультета. Но те же вышеупомянутые чиновники отменили военную кафедру, и Александра призвали в Вооруженные Силы. А так как он являлся мастером спорта, его определили в войсковую разведку. После окончания учебки Ларин был отправлен в Германию, в разведбатальон под городом Потсдамом.
Не сказать, что служба у него проходила гладко. Дерзкий нрав и патологическое стремление к правде способствовали тому, что он постоянно оказывался в центре различных конфликтов. Ларин отрицал «дедовщину». Она была ему омерзительна по сути. Это приводило к многочисленным потасовкам со старо
служащими. Но «черный пояс» — это не бечевка. Мало кто мог противостоять хорошо тренированному каратмену.
Деды и черпаки набрасывались сворой после отбоя, но, как правило, заканчивалось все выбитыми у них зубами и поломанными ребрами. Однако и Саше доставалось. Благо, за долгие годы тренировок Ларин привык к травмам. Ссадины и ушибы он мужественно переносил еще в то время, когда бился в боях без правил при нелегальном тотализаторе в Ростове. Те кровавые поединки проходили обычно на левом берегу Дона и были достаточно жестокими. К тому же улицы Ростова-папы всегда предвещали достойную драку, коих лихой задира не чурался. Так что в потасовках Саша поднаторел еще до армии. .
В армии же сержант Ларин не спускал тем, кто покушался на него. Один раз ночью недовольные старослужащие сильно избили его саперными лопатками. Саша провел в госпитале две недели, но никого не сдал. Стукачом он никогда не был.
Выйдя из госпиталя, Александр двоим дембелям свернул челюсть, одному сломал нос, а еще одному обеспечил гематому и стопроцентное сотрясение мозга, если там, конечно, имелось, что сотрясать.
Александра сразу после госпиталя разжаловали в рядовые и отправили на гауптвахту. Беспрецедентный случай. Солобон избивает дембелей. Офицеры были тоже недовольны нарушением неписаных законов, которые их вполне устраивали. А начальник штаба майор Шендерович вовсе решил завести дело на строптивого военнослужащего, припомнив ему конфликт с одним из прапорщиков хозчасти.
Прапорщик Парасюк по прозвищу Хряк — здоровый розовощекий хохол с дурным запахом изо рта — во время наряда на кухне хотел заставить сержанта Ларина делать ту работу, которая ему не полагалась. Услышав конкретное «нет», прапорщик угрожающе
двинулся на Ларина. «Ты що, воин, совсем припух? Я тебя научу щяс, бля, родину любить!» И он с размаху ударил черпаком строптивого сержанта по спине. Замахнулся второй раз, и когда черпак должен был угодить прямо в голову непокорного разведчика, последовал жесткий блок «аге-уке», затем боковой удар ногой «йоко-гери» в рыхлую грудную клетку Пара-сюка. Грузное тело прапорщика с размаху рухнуло в чан с помоями.
После этого сержант Ларин первый раз попал на губу. Второй раз — после того, как сломал челюсти старослужащим — загремел на пятнадцать суток. Длинный, как жердь, сухощавый начальник штаба майор Шендерович — белобрысый, с торчащими, как щетки, усами — водил дружбу с прапорщиком Парасюком, поскольку тот снабжал его ворованными продуктами со склада. Майор решил, что гауптвахты для Ларина будет мало. Надо отправить наглеца в дисциплинарный батальон, там-то с него спесь собьют. Возможно, и загремел бы разжалованный сержант в дисбат, но вмешался замполит батальона майор Свердлов. Он был фанатом карате, и Саша дал ему в свое время несколько уроков. Замполит постарался сделать так, что дело Ларина замяли, и наказание ограничилось лишь гауптвахтой и переводом в другую часть.
Как-то ночью после отбоя Александр размышлял: может, он не прав, считая, что находится в опале. Один против всех. Старослужащие его не любят за то, что он им не подчиняется, игнорируя неписаные армейские законы. Ведь в свою очередь, будучи солобо-нами, они с лихвой получили положенную порцию унижений. Естественно, отслужив год-полтора, они мечтали отыграться. А этот наглец — единственный — уперся рогом, и ни в какую. Они его боялись и ненавидели.
Другое дело — бойцы одного с ним призыва. Одни его уважали, но опасались поддержать, хоть Ларин
неоднократно за них заступался. Другие не любили его из черной зависти. Как же так, им приходится стирать портянки, подшивать воротнички и заправлять постели старослужащим, выполнять за них всю грязную работу, да и не только грязную, вообще любую, а этот, видите ли, особенный. Законы ему не писаны.
Офицеры тоже были настроены против Александра. Им было выгодно поддерживать неуставные взаимоотношения. Они облегчали им работу, так как на них держалась дисциплина в Советской Армии. А сержант-правдолюбец им как ком в горле. Нет, конечно, были те, кто уважал смельчака и поддерживал его, но таких было немного.
После демобилизации, летом в Сочи, Александр посмотрел российский фильм про американскую армию под названием «Ягуар». Герой картины по духу чем-то был похож на самого Ларина, он тоже не смирился с неписаными законами. Выйдя из кинотеатра, Ларин до конца осознал, что был прав, когда противостоял всем, отстаивая свою точку зрения. В этом и заключалась яркая индивидуальность и особая харизма Александра Ларина.
В дальнейшем он всегда прислушивался к своему внутреннему голосу, своей совести, пусть даже это шло вразрез с общепринятым мнением и, чего греха таить, законом.
Продолжение завтра!
