Упомяну́ть хочу́ Алта́й,
И Во́ра сла́вного, каза́ха.
Звала́ братва́ его́ Мута́й,
В гостя́х давно́ он у Алла́ха.
В пятьдеся́т тре́тьем появи́лся,
На све́т Мамыров Нурахман
В Алта́йский кра́й с де́тства влюби́лся,
Ве́дь в Барнау́ле рос паца́н.
Шестидеся́тые шальны́е,
В блатно́й рома́нтике года́.
Чуди́ли па́рни дворовы́е,
И шли́ на сро́к они́ тогда́.
В пятна́дцать взя́ли за гоп-сто́п,
И в Би́йск эта́п на малоле́тку
Увёз ваго́н его́, в ми́р ро́б,
Где со́лнце све́тит че́рез кле́тку.
Там Нурахман учи́лся в шко́ле,
Дели́ть люби́л и умножа́ть.
И аттеста́т ему́ в нево́ле,
Пришло́сь в ито́ге получа́ть.
"Крёстный Оте́ц", Ма́рио Пью́зо,
На ю́ность па́рня повлия́л.
Он осозна́л, что жи́ть в Сою́зе,
Помо́жет то́лько кримина́л.
Когда́ отки́нулся Мамыров,
То твёрдо для себя́ реши́л.
Ме́сто его́, среди́ баты́ров,
Ряды́ попо́лнил он стреми́л.
Недо́лго Нурахман гуля́л,
В семна́дцать вно́вь его закры́ли.
Так на взросля́к уже́ попа́л,
Бакла́нку с тя́жкими приши́ли.
Ше́сть лет тяну́лся, второ́й сро́к,
Мамыров был неисправи́мый.
По́сле звонка́ ли́шь го́д он смо́г,
Алта́й прове́дать сво́й люби́мый.
Сгоре́л на ско́ке Нурахман,
Менту́ угро́зу приписа́ли.
На трёшку пу́ть был в зо́ну да́н,
Хара́ктер э́тим не слома́ли.
Зо́ны топта́л как Тамерла́н,
И испыта́ний не страши́лся.
Не вёл себя́ он сло́вно Ха́н,
А за людско́е ве́чно би́лся.
Авторите́т его возро́с,
В нача́ле сму́тных девяно́стых.
Реши́л в Москве́ он сво́й вопро́с,
И Дед Хаса́н, оди́н из крёстных.
В Семью́ вошёл он в со́рок два,
А че́рез два́ опя́ть на на́ры.
Попа́л в систе́мы жернова́,
Не избежа́л суде́йской ка́ры.
Режи́м дави́л дистанцио́нно,
В Новоалта́йске, на восьмёрке.
На полтора́шку Вор резо́нно,
Зае́хал са́м, за эти тёрки.
К лека́рствам У́рка пристрасти́лся,
Но не борщи́л, а ме́ру зна́л.
За это вско́ре поплати́лся,
К лега́вым с "по́рохом" попа́л.
Дву́шник схвати́л он в со́рок ше́сть,
И на Чепе́цкую "пятёрку".
Не потеря́л зако́нник че́сть,
И не крути́л нигде́ восьмёрку.
Звоно́к в ию́не нулево́го,
Мутая вы́вел на свобо́ду,
А в декабре́ Туза́ лихо́го,
Затусова́ли вно́вь в коло́ду.
Два с полови́ной наболта́ли,
И за кули́сы на кичма́н.
Менты́ свою́ игру́ игра́ли,
Ста́рый меша́л им Уркага́н.
С тре́тьего го́да Нурахман,
Алта́й в рука́х держа́л ежо́вых.
Не допуска́л "чужи́х" Паха́н,
И ко́стью в го́рле был для "но́вых".
За перестре́лку задержа́ли,
Его́ в две́ ты́сячи четвёртом.
Но ничего́ не доказа́ли,
И распроща́лся Вор с куро́ртом.
С систе́мой Нурахман столкну́лся,
То́лько в две́ ты́сячи деся́том.
Когда́ чесо́тка колону́лся,
О де́ле мо́кром себе́ взя́том.
Ше́сть лет тому́ бу́дто наза́д,
Мутай, Узбе́ка заказа́л.
На лёд с моста́ заки́нул га́д,
Со́весть взыгра́ла рассказа́л.
Бе́лыми ни́тками блудня́к,
Портно́й, сто пя́тую приши́л.
Се́мь с полови́ной на дальня́к,
Он Нурахману навинти́л.
Пришёл эта́пом в Хохряки́,
Вор, второ́й гру́ппы инвали́д.
Уплы́л зако́нник за буйки́,
И с тра́ссы спи́сан был боли́д.
Два го́да там он продержа́лся,
Бойко́т шапи́ро обьявля́л.
Ведь в опера́ции нужда́лся,
Об актиро́вке умоля́л.
Увы́, сконча́лся Нурахман,
На шко́нке ла́герной больни́чки.
Зако́нник, ста́рый Уркага́н,
Сгуби́ли вре́дные привы́чки.
Све́тлая па́мять пу́сть живёт,
О справедли́вости Мутая.
Пуска́й поко́й дух обретёт,
В кра́е родно́м его́ Алта́я.