Плещет Ильмень под древние стены,
Разливаясь вдали широко.
В шуме ветра и шелесте пены
Будто слышатся гусли Садко.
Пусть неясно, но слышу их всюду
Я сквозь ветра гуденье и вой,
Всё стою в ожидании Чуда
На пригорке, заросшем травой.
И – у края той водной пучины
На песке засветились слова,
То, сгорая от горя-кручины,
Безутешно грустит Волхова:
«…Ты, Садко, всё поёшь на пирушках,
Я ж совсем истомилась одна,
И сижу на холодных ракушках
Под кряхтенье отца-ворчуна.
Ты смеёшься, с гостями пируя,
Колесом молодецкая грудь,
Уж не помнишь царевну морскую…»
Не вернуть ей Садко, не вернуть.
Мог бы Ильмень за долгие годы
Стать солёным от льющихся слёз,
Если б Волхов озёрные воды
Из него днём и ночью не нёс.
Средь холмов, в вековом своём русле,
Он неспешно течёт без конца.
Помнишь, Волхов, про звонкие гусли,
Про потешные песни купца?
Снова чашу подняв за Любаву,
Ты нам спой, новгородский купец
Про удачу, про смелость и славу,
Про любовь, и про верность сердец!
…Блеск закатный повис над водою,
И плывут облака высоко.
Из тумана явись у прибоя,
Тронь волшебные струны, Садко!
Вот бы спеть про глубокие реки,
Про ладьи, что товары везли,
Водный путь из варяг – да и в греки,
К берегам Византийской земли.
Плёс за плёсом, за волоком волок,
Мели, скалы, быстрины, камыш…
Путь купца многотруден и долог,
Но немалый сулит и барыш.
Спеть, как взором сияя небесным,
Вёл на бой Александр полки,
Осеня себя знаменьем крестным,
Шведов бил у Ижоры-реки.
Про сражение с рыцарским войском,
Треск апрельского Чудского льда,
Как на дне и на льду этом скользком
Усмирели враги навсегда.
Про торговых рядов разноцветье,
Православных церквей купола,
Как в суровые дни лихолетья
Сила Божья нас, грешных, спасла.
И как колокол бился на башне,
Созывая на вече народ,
Про луга, про леса и про пашни –
То, что каждый Россией зовёт.
Подпоют нам прибрежные камни,
И расскажут песок и трава,
Как с былинной поры стародавней
Вера в Чудо в народе жива…
Я сегодня у деда на печке,
Там, где сохнут дрова – посмотрю,
Не найдётся ль хорошей дощечки.
Может, гусли себе смастерю.
