Всё рухнуло в один день. Ну может и нет. Может копилось медленно слово к слову, мысль к мысли, действие к действию, как вода, капающая в бочку возле дома.
Небо заволокло тяжелыми мыслями, нагнетая и уплотняя тяжесть. Мелькнули молниями две-три догадки. Вдохом и выдохом захлопнуло старые ставни и заполоскало бельё возле дома. Тяжёлой первой каплей на сухое старое крыльцо упало первое язвительное замечание. Потом ещё одно.
... И ГРЯНУЛ ГРОМ!
Капли словно дробью застучали по крыше, мысли вихрями рвали промокшее и слипшееся бельё, вырывая его из прищепок, обида потоками стекала с крыши, неслась по водостоку, хлестала в окна, собиралась в потоки и уносилась вдоль забора, наполняя канавы до краёв и заливая улицу. Крики громом прорывались сквозь свистящие порывы дыхания, и грохот водопадом льющихся на дом, крыльцо, сад, лужайку перед домом потоков обиды.
Выстрелом хлопнула и отскочив, ударила о стену входная дверь. Прочавкали по грязной жиже решительные злые шаги.
И всё стихло.
Пустой мокрый дом сидел как ребёнок, сжавшийся в углу от страха. Грязное и мокрое бельё белыми кучками лежало в мутных лужах. Глаза были распахнуты как окна, и по ним так же тихо катились вниз тихие одинокие отяжелевшие капли, прокладывая угловатые линии своего пути на стекле и щеках.
Всё замерло. Сила ушла. Пронеслась. Разметала всё вокруг, и скрылась за поворотом. Её не стало.
Женщина сидела молча, не шевелясь. Не было сил даже вдохнуть. Сила ушла. Покинула дом, двор, сад, не копалась в гараже, не топала по крыльцу отряхивая сапоги, не бухтела чертыхаясь в сарае, гремя своими железками. СИЛЫ НЕ БЫЛО.
Не было силы встать, поднять разбитый горшок с пола у подоконника. Не было сил собрать рассыпанную землю, поднять грязное и мокрое бельё из луж. Не было сил даже дышать.
Она медленно выдохнула, неуклюже сползла с табуретки, на которой сидела и пошатываясь побрела закрывать дверь.