Я живу здесь уже сто двадцать лет. Или двести пятьдесят. Или тысячу. Дольше, чем любая человеческая жизнь. Я буду здесь, в своём доме, когда от тех, кто ещё не родился, не останется даже воспоминаний.
Хожу, с трудом переставляя ноги. Не то, чтобы в этом был смысл - я изучил каждую комнату вплоть до мельчайшего пятнышка на стене, но движение - единственный способ отсрочить неизбежное. За долгие, долгие годы дом начал проникать в меня, и мои ступни превратились в деревяшки. Чёрные, словно мёртвые, они пугают меня, и эта чернота взбирается по венам всё выше и выше, постепенно пожирая голени. Если я двигаюсь, то процесс врастания в дом становится медленнее, но никогда не останавливается насовсем. Рано или поздно он доберётся до сердца, и что тогда произойдёт, я не знаю.
Уже давно ничего не ем и почти не сплю. Раньше, когда ещё мог выходить, я ухаживал за огородом, и каждую осень он одаривал меня урожаем. Я, кажется, даже ходил в город. Там были ярмарки, красивые девушки, леденцы на палочке… Но стоило мне выйти за порог, как дом начинал звать. Сначала тихо, потом громче, и через несколько часов в моей голове вопили жуткие, словно нездешние голоса: “Вернись! Вернись! Вернись!”
В конце концов я вовсе перестал покидать жилище. Сначала питался запасами, затем крысами и редкими птицами, что садились на окно, пока не заметил, что пища мне не нужна. Сон, в общем-то, тоже, но когда за окном темнело, я по привычке впадал в забытье на пару часов. Это давало небольшой отдых - во снах я снова видел небо, бежал по траве и чувствовал её мягкие прикосновения к пяткам. Затем дом снова нашёптывал мне: “Проснись!”, и я слушался.
У меня совершенно не осталось сил сопротивляться. Когда хожу по кругу - из кухни в гостиную, оттуда в спальню, затем снова на кухню - я молюсь. Молюсь, чтобы хоть кто-то вспомнил о старом гниющем доме, заглянул внутрь и наконец убил меня.
