Читайте Часть 1, Часть 2 повести "Яростный стройотряд" в нашем журнале.
Автор: Александр Лышков
Первым почуял недоброе Сеня Буланин по прозвищу «Некрофил». Открыто так его никто не называл, но за глаза по-другому о нём не упоминали.
Сеня-Некрофил жил в одной комнате с Олегом и его одногруппниками. Абсолютно нелюдимый и молчаливый, он ничем, казалось, не обнаруживал своего существования. Приходя в комнату после ужина, он забирался под одеяло, смачно почёсывался и затихал там до утра.
И лишь однажды, обуреваемый бессонницей, он вдруг решил проявить себя и поведать товарищам по комнате одну милую и занимательную, как он искренне полагал, историю. Собственно, она-то и послужила основным поводом для его клички.
Тихим, убаюкивающим, плохо вяжущимся с содержанием излагаемого голосом он гладко, ни разу не сбиваясь, словно по писанному, озвучил ужастик – один из тех, которыми подростки в пионерлагере обычно пугают друг друга перед сном.
Когда он дошёл до кульминации, в которой старая, похожая на ведьму женщина, разрывает могилу и начинает что-то есть, а, закончив трапезу, украдкой покидает кладбище, – в этот момент следящий за ней сотрудник уголовного розыска из-за её спины и почему-то шёпотом задаёт ей странный вопрос: «Вы ели мясо?», в ответ в тишине комнаты раздаётся жуткий вопль Сени – «Да, ела!».
Все в шоке. Довольный произведённым эффектом, Сеня тут же засыпает. Народ переглядывается друг с другом, сдавлено хихикая и крутя пальцем у виска.
Формирующийся образ «некрофила» довершила песня под аккомпанемент гитары, исполненная им несколько позже. Аккомпанемент весьма недурственный, с мягким, чуть ли профессиональным перебором струн, что как-то не вяжется с довольно простоватым, поросшим жесткой рыжей щетиной обликом Сени (со временем он стал напоминать венцелевского «карателя», а, может, Шура, писал своего «Огнемёта» именно со своего соседа и, как прирождённый художник, уже тогда предвосхищал в нём эту перемену).
Наблюдая за игрой Сени, нетрудно было догадаться, что он брал уроки гитары в своё время. Впрочем, и надо отдать ему должное, всё то немногое, что он сумел им продемонстрировать, выглядело вполне добротно и было тщательно подготовленно.
В песне повествовалось о царице Тамаре. Согласно легенде, она жестоко расправлялась с каждым новым избранником, после любовных утех выбрасывая его спящим в глубокое ущелье, в воды бурного Терека. Сюжет песни был, мягко говоря, не совсем жизнеутверждающим, а любовные утехи там описывались словами: «И странные дикие звуки всю ночь раздавалися там». Сеня исполнял это место особенно проникновенно, чуть ли ни с причмокиванием.
Ну и как вы ещё прикажете называть его после всего этого?
Так вот, как-то ночью Сеня первым ощутил запах дыма.
– Пожар, – вопит он, принюхавшись.
Опять этот чудик за своё! – мысленно выругался Олег, проснувшись. Он уже хочет повернуться на другой бок, как сам чувствует запах гари. Он вскакивает с кровати. Его примеру следуют остальные: кто в чём, все высыпают в коридор.
Как выясняется, занялась подсобка у них за стенкой, в которой сушились сапоги и портянки. Замкнуло проводку. Огонь, правда, не успел разгореться, но едким дымом от горящих портянок заполнило весь барак. Леденцы «Дюшес». Ну-ну! Спохватились вовремя, а то быть бы беде.
Наутро Шура срывает со стены свой плакат. Так, на всякий случай. Да и Сени одного достаточно.
* * *
Олег, как и Ворохов, тоже прекрасно осознаёт перспективы, который их ожидают, и впору загрустить. Премии опять не видать, и снова придётся просить Скробата обслужить в долг. Скорее бы стипендия. Пугачёв обещал съездить за ней в институт, но не спешит, якобы ждёт оказии. Особо нетерпеливых увещевает – целее будет.
– Горыныч, – так называет Шперов своего коллегу по бригаде. – Ты бы за наши денежки лучше не переживал. Ехал бы уж скорее.
Володя слегка картавит, и это не всегда заметно. Но в этом слове дефект дикции слышится наиболее отчётливо – «Гохыныч». Правда, со своей фамилией ему повезло не больше.
– Как-как? – переспрашивают обычно его, когда он впервые представляется кому-либо. – Шпигов?
– Да нет же, Шпехов. – поправляет он, слегка краснея: опять бестолковый попался.
Горыныч – это производная от Гены. Крокодила Гены. Ещё на картошке кто-то подметил за Пугачёвым некоторое его сходство с этим мультяшным персонажем. Очки, кепка, слегла вытянутое книзу лицо, завершающееся массивной челюстью – действительно, в его облике что-то напоминало добродушного друга Чебурашки.
Прозвище прилипло. Пугачёв играл желваками, услышав его. Ещё чего не хватало – крокодил!
Доходило до смешного. Как-то в гостях – у Шперова был день рождения – мамаша именинника, проявляя свою осведомлённость, ласково обратилась с Пугачёву, усаживая его за стол.
– Садись сюда, Геночка.
Девочки прыснули. Вова позеленел, чем еще больше стал напоминать крокодила, но ничего не ответил. Нисколько не придав значения этой странной реакции, заботливая мамаша убежала хлопотать на кухню.
«Геночка» прижилось и у девчонок. Но со временем эта кличка плавно трансформировалась в Горыныча. Наверное, потому что мягкое «Геночка» перестало соответствовать отчётливо проявившимися жестким ноткам в голосе и властной манере поведения его обладателя. Должность старосты группы всё же обязывала.
* * *
В последнее время Ворохов сблизился с Майклом, и их можно увидеть вместе даже у сортира. Выглядит эта парочка довольно забавно, ибо трудно представить себе боле противоречивый альянс. Миша – городской интеллектуал, эрудит и немного сноб, в то время как Андрей – провинциал до мозга костей. И если б только это! Взять хотя бы рост приятелей: рядом с гигантом Спиридоновым Андрюша выглядит, как Фродо с Гендальфом. Кстати, в облике Ворохова действительно есть что-то от хоббита, чего, в общем то, не скажешь о Мише, когда пытаешься сравнить его с добрым магом. И вовсе не потому, что он носит очки: просто сквозь них он смотрит на мир довольно прагматично, и в его суждениях всегда просматривается научный подход. Какая тут кельтская мифология, таинство древних обрядов и прочая мистика!
Впрочем, Ворохов тоже не любит сказок и равнодушен к разного рода досужим вымыслам о зелёных человечках или о масонском заговоре. И это, пожалуй, единственное, что их роднит. Хотя природа этого равнодушия у Андрюши несколько иная, нежели у Майкла. И если последний прагматичен с из умозрительных, чисто рациональных соображений, то Ворохов, как типичный выходец из глубинки, руководствуется природным умом и житейской мудростью. А в Майкле его привлекает интеллектуальный потенциал, который, по его мнению, занят праздными глупостями и баловством и который следует направить в нужное русло.
Майкл же видит в своём новом приятеле духовную опору, этакого зоркого и заботливого пастыря для вольно пасущегося стада, который без излишнего наукообразия и дешёвого пафоса способен приструнить отбившуюся овечку, одёрнуть разыгравшегося не в меру или набедокурившего ягнёнка. И пусть у него не берутся интегралы и плохо не даётся сопромат, зато формула справедливости каждый раз безошибочно считывается им со скрижалей своей совести. К тому же он ловко управляется с бензопилой, и навыки его обращения топором и прочим инструментом, перенимаемые Майклом, существенно расширяют его жизненный опыт.
Всё это отражается в стиле их общения, и даже в том, как они преображаются, оказавшись рядом. Всякий раз, кладя руку на плечо товарища, глаза Майкл утрачивают нередко сквозящее в них высокомерие, а сам он зримо теряет в габаритах, и былой контраст в росте мгновенно улетучивается. А, может, с могучей рукой приятеля на своём плече сам Ворохов становится немного выше и увереннее в торжестве своих идеалов?
* * *
Утренний развод на работы. Меллер чинно расхаживает перед строем. Рядом топчется комиссар. Мастер курит в стороне, посверкивая стёклами очков. За солидной диоптрией – мутноватые глаза. Видать, снова ночью разводил шашни со стройотрядовским врачом Анкой. А чем ещё ему прикажете заняться? На объекте почти не появляется. Все давно проинструктированы, обращаться с топором и пилой умеют. Да и у врача тоже работы в последнее время не прибавляется. Порубленные в первое время лежат в бараке и тихонько рубцуют на себе раны. Отойди, доктор, не мешай, пусть лечит время.
Несколько попиленных и пришибленных деревьями эвакуированы на большую землю. Оставшиеся научены их горьким опытом ведут себя осмотрительно. Героизма никто не проявляет, и дела идут ни шатко ни валко. Потому мастер и медсестрица предоставлены сами себе.
– На сегодня диспозиция обычная. Рабочие бригады –лежневка, девочки займутсявениками, Зельфанд –в распоряжение командования. Вопросы?
Шура мрачно шутит: вениками, говоришь? Хорошо ещё, что не тубиками – это гораздо рискованнее. Потому как тубики – пациенты туберкулёзного диспансера, поясняет он тем, кто не ухватил тонкости его сарказма. А веники – венерического. У медиков это расхожие термины. Здесь же веники - побочный продукт строительства лежнёвки, вроде поросячьей щетины на свиноферме. Не пропадать же добру, тем более, что есть куда отправлять – заказ какого-то банно-прачечного комбината. Наверняка там кто-то из родственников стройотрядовского руководства рулит.
Девочки бросают косые взгляды на Асю Зельфанд. Та с трудом сдерживает улыбку. Хотя мог бы и поизящней выразится, не столь уж прямолинейно. Все знают, что Меллер к ней неравнодушен. Собственно, она и в отряде то оказалась исключительно из-за него. Тащиться в эту глушь, чтобы бечёвкой стягивать в пучки берёзовые ветки этой рафинированной интеллигентке вряд ли захотелось бы самой. Олег представляет себе, как Ася своими тонкими пальцами пианистки пытается потуже затянуть узел. И её облегчение понятно. Ну да бог с ним –в распоряжение, так в распоряжение. Всяк лучше, чем кормить комаров в лесу.
Пара автобусов их подрядчика, лесозаготовительной артели, уже пофыркивает моторами в сторонке, дожидаясь пассажиров.
Рассаживаются по бригадам, чтобы не мешать высадке очередной группы десантников у своего объекта.
Девчонки затягивают свою любимую, про страдающего от неразделённых чувств велогонщика. Странные у них предпочтения. Хорошо ещё, не самогонщика.
«Не бойся пота, напор утрой, крути, работай, и финиш твой».
Хороший совет каждому страдальцу, думает Олег. Вытесняй из головы пустые переживания простым физическим трудом. А там всё как-нибудь образуется. Древняя, как мир, истина. Вот и здесь у них своего рода трудотерапия. Чистка головы перед новым семестром и профилактика её от засорения лишним мусором.
По ходу песни велосипедист, не вписавшись в вираж, летит в кювет и ломает себе рёбра. А что вы хотели, когда мысли у него совсем о другом?! Насоветовали, доброхоты, не понимают состояния человека. Напор утрой, напор утрой! Может, у порубившихся здесь голова тоже ещё не до конца освободилась от бремени сердечных переживаний…
«Вот и все дела, Катька с тем ушла. Это было для меня ударом».
Шперов толкает Горыныча в бок и хмыкает. Катька – любимая тема его приятеля, особенно в подпитии. Не сложилось у Пугачёва с ней… Никто из них пока не предполагает, что на этом аналогия не заканчивается. Потому как дальше следует:
«На пути в Москву, лёжа на боку, напевал я тихо санитарам – продолжается пение. – Не бойся пота…»
Как ни странно, именно это в некоторой степени тоже ожидает Пугачёва. И вот-вот произойдёт. Этот пот будет его немало беспокоить впоследствии, и он будет не в силах справиться с его раздражающим действием, о чём он будет позже с досадой рассказывать своим товарищам. Но пока его лицо выражает исключительно благодушие. Сегодня суббота, и вечером можно будет расслабиться.
Скробат косится на девиц. Выбирает момент, когда те замолкают, и затягивает свою «коронку».
«В комнате темно, лишь горит свеча.
В восемнадцать лет умираю я…»
Этот, навевающий тоску, махровый блатняк с непременными атрибутами – дракой, ножом и загубленной жизнью, временами с переходом на грузинский.
«Ну т’ири дади, ну т’ири мами…»
Последнее обстоятельство ещё более усиливает гнетущие впечатление от услышанного. Кто ж его знает, что за этими словами кроется?
Песней он доводит тему, игриво поднятую девчонками, до логического завершения. Точнее, до абсурда. Эпатирует публику, и весьма успешно. Цель достигнута – до конца поездки в автобусе тишина, лишь утробно урчит мотор и тоскливо поскрипывают рессоры. Неплохая затравка для начала трудового дня…
* * *
Олег смотрит в окошко. Мелькают деревья, за которыми угадывается лес, которого и в самом деле не видно. Вот ведь народ у нас – всё подметит и точно охарактеризует: недаром на все случаи жизни у него тонкие наблюдения и ёмкие формулировки.
Скоро и их лежнёвка, уходящая в никуда. Хотя, почему в никуда? Очень даже в куда. И её рубленые шестиметровые звенья – это не что иное, как звенья в цепи бесконечной борьбы человечества с энтропией. Олег это отчётливо понял ещё вчера.
Странное дело: в последнее время при посещении этого заведения на него наваливаются разного рода философские размышления. О всяческих смыслах. О смысле их работы здесь. О смысле учёбы в институте. О смысле жизни, если хотите. Вот и вчера он опять втянул в подобную дискуссию приятелей, и результат её долго не давал ему уснуть. А было всё так.
Олег, как обычно, заглянул в Салун. В полутьме бара, за дальним столиком с трудом можно было различить фигуры новоиспечённых приятелей – Майкла и Андрюшу. Впрочем, присутствие Андрюши здесь можно было ощутить, даже не глядя, по характерному запаху сигары. Олег направился к ним.
– Майкл, вот ты давеча что-то про тепловую смерть вселенной что-то говорил. А почему именно смерть?
– Это же элементарно, братсон. (Миша недавно взял в моду обращаться к приятелям словом «братцы», а к каждому в отдельности, видимо, в отместку за «Майкла» – «братсон»).
– Вся энергия в природе со временем переходит в тепловую, а тепло передаётся от более нагретого к менее нагретому телу. Рано или поздно, все тепловые потоки во Вселенной должны прекратиться. Равновесные термодинамические процессы, второй закон термодинамики. Его еще в прошлом веке Клаузиус сформулировал. И дор сих пор толком никто опровергнуть не может. При этом энтропия системы достигает своего максимума.
– Так это для замкнутой системы. А Вселенная…
– Она тоже замкнута.
– Ты хочешь сказать, что пространство в ней имеет границы?
– Ну да. Она же постоянно расширяется. Я тебе больше скажу: если построить обратную экстраполяцию, всё это дело, – Майкл широко разводит руки в стороны, – стягивается в одну микроскопическую точку.
Но сжимает три пальца, изображая эту ничтожно малую величину. В его лапищах демонстрация этого объекта выглядит не слишком убедительно.
– Что, собственно, и случится опять когда-нибудь. И понятие пространства снова будет отсутствовать – оно попросту исчезнет.
– Тогда, по-твоему, там не будет ни времени, ни материи?
– В каком-то смысле это именно так. И даже энергии.
Они пускаются в пространные рассуждения, причём рассуждает, в основном, Майкл, а Олег ему оппонирует. Ворохов откровенно скучает.
– Мальчики, а не пойти бы вам поспать? Завтра вечером нас опять на сортировку отправляют.
После запуска первой очереди лежнёвки пошла активная валка леса, и механизированная сортировка древесины заработала в три смены. Рабочих рук не хватало, стали привлекать студентов. Так что на вечерние посиделки, да что там посиделки – на сон времени порой не хватало.
Работа на конвейере напоминала браконьерское ремесло на нересте: здоровенными крючьями следовало из сплошного потока брёвен вылавливать ценные породы деревьев, идущие на целлюлозу, и направлять их в отдельный карман. Зачастую это удобнее было проделывать просто руками. И это они называли механизированной сортировкой!
Несмотря на уговоры Андрюши, давно расправившегося со своей «кохибой», разошлись за полночь. Олег долго не мог уснуть. Больше всего его угнетала эта повторяющаяся цикличность процессов расширения и сжатия пространства и материи в точку, к состоянию сингулярности. Неужели природа может вот так без конца мириться с этими, полными абсурда, циклами? Каждый раз, создавая миры, она в их основание неустанно закладывает некий механизм их грядущего самоуничтожения? И зачем тогда человек, этот венец творения? Что-то здесь не так, и этому должно быть какое-то логическое объяснение.
Внезапно у Олега в голове рождается проблеск идеи, зародыш некого подобия космогонической теории или концепции, хоть как-то всё объясняющей. Ну, если хотите – гипотезы, не будем слишком строги. Космо-социологической.
Её очертания ещё только проступают в его сознании, но он чувствует, что в этой концепции должны сходиться и научные, и религиозные воззрения на природу мироздание – а как же иначе? Это ведь как с поэзией: учёный долго карабкается вверх, к вершинам знаний, упорно вгрызаясь в гранит науки. А, забравшись на пик, видит, что на нём уже давно обосновался поэт, причём без всякой этой вашей чепухи и лишних наворотов.
Следовательно, знания знаниями, но, без святого духа всё же не обойтись, думает он. Назовём его нейтрально, скажем, творцом. Хотя тут предвидятся возражения со стороны ортодоксов. Хорошо, пусть будет творец большой буквы «Т». Суть не в этом. С момента расширения вселенной растёт её сложность форм проявления материи, многообразие связей и взаимодействия между ними. Как там, в писании: «И создал Бог твердь, и отделил воду, которая под твердью, от воды, которая над твердью. И стало так». И Богу, сиречь Творцу, это по душе (действительно, по душе святому духу – это уж слишком). Потому, как увидел он, что это хорошо. Ещё бы – он же и запустил этот процесс!
Но в какой-то момент что-то идёт не так. Существующие законы начинают работать вспять. Перед этим все процессы замедляются (тепловая смерть), а затем странным образом и вовсе происходит возвращение всего многообразия в природе в исходное состояние, и изменить это он уже не в силах. Наверное, больно видеть Творцу, как рушатся твой мир и рассыпаются дела рук твоих. И как не опустить их? Потому как конца и края этому нет – стоит снова взяться за дело, как опять всё тот же результат. Сплошная суета и томление духа. Просто Екклесиаст какой-то.
А почему законы у мироздания такие? Не доглядел Творец? Вовсе нет – просто потому, что они должны быть по душе не одному только ему, но ещё и некоему разрушителю – оставим для него привычное имя «Дьявол». Ведь миром правит симметрия. Раз есть нечто, то существует и анти-нечто. И от Творца это не зависит. Так создал некий сверх-Творец. Стоп-стоп, здесь есть опасность угодить в иерархическую ловушку, поэтому ограничимся Абсолютной парой, самопричинной и самодостаточной.
Вернёмся к одному отдельному циклу, разорвав который в нужном месте можно прийти к вечной гармонии и наслаждаться ею. Надо что-то подправить в этих законах. И решающим моментом для обратного сжатия вселенной является тепловая смерть, после которой всё опять начинает сжиматься в точку. И, как говорит Майкл, начинает происходить это по достижении энтропией своего максимального значения. Потому как энтропия в общем смысле – это степень неопределённости системы. И на её максимуме всё размазано, как каша по тарелке, или находится столь далеко друг от друга, что никакое взаимодействие уже не работает. Стало быть, допускать возрастания этой энтропии никак нельзя. Но почему творец не в силах этого сделать самостоятельно?
Тут без постулатов не обойтись. Итак, приступим. Остатки сна улетучились окончательно.
Первое. Всё в природе развивается циклично, последовательно проходя от стадии зарождения к угасанию и исчезновению рождённого.
Второе. В природе изначально заложено (кем-то или чем-то) стремление к прогрессу, усложнению своей структуры и внутренних связей.
Носителем этой интенции является некая метафизическая, трансцендентная сущность – святой дух, он же Творец или Бог. Скорее всего, Бог может существовать независимо от природы и при этом с грустью наблюдать давно надоевшие ему бесконечные циклы её существования. Параллельно с ним существует Дьявол, выступающий в форме безразличной ко всему, косной энтропии (в этом смысле уравниловка – этакая дьявольская штучка). Больше дьявол ни в чём не проявляется. И он вовсе не носитель зла, как утверждают многие, тем более что зло – понятие субъективное, придуманное людьми. В природе зла, как такового, не существует.
Третье. Ни природа, ни Бог сами по себе и во взаимодействии не в состоянии осуществить заложенную в них интенцию. Для её реализации необходимо создание природой некой разумной сущности, способной познать законы природы и божий замысел. А вот это оказалось им под силу, что они и сделали. Но забыли её просветить.
Что из этого следует? Смысл зарождения и существования разумных существ (в том числе человечества) – в борьбе с энтропией (суть дьяволом) вплоть до полного её преодоления. Смысл существования каждой отдельной сущности – в борьбе как с частным проявлением энтропии на своём участке фронта, из своего окопчика (а она, сволочь, многолика и изворотлива), так и со всеобщей, вселенской энтропией, теперь уже в составе армии.
Мысли уже начинают путаться, и Олег засыпает. Последнее, что мелькает в его сознании перед тем, как забыться, это растущая энтропия, которая, словно каша, набухает в кипящем котле и во-вот грозит перелиться через его край, а также вспышки сверхновых, искрами вылетающие из-под топора.
* * *
Приближается день строителя. Кульминация комиссарской эпопеи. Потому как на этот день намечен слёт всех линейных отрядов и проведение конкурса художественной самодеятельности. Олег с Шурой проводят генеральную репетицию.
– Ты, главное, не перепутай, не вякни «Прожектор шарит осторожно по придурку» вместо «пригорка», – подначивает один другого.
– Сам не перепутай.
Каждый начинает усиленно запоминать, что именно не нужно спеть, и в голове в нужный момент, конечно, всё путается. Это оборачивается нервным смехом перед выходом на мощёную грубыми рассохшимися досками сцену летнего театра. Особенно трудно его унять Олегу – это его первое публичное выступление перед такой аудиторией: с поляны на них взирает несколько сотен пар глаз. Ну как тут не сбиться!
Атмосфера здесь уже разогрета выступлением «смежников». Работающий по соседству отряд занят осушением болота. Имеется у них и попутный продукт – в его качестве здесь выступает дёрн. И этот дёрн, похоже, их уже основательно достал. Потому, как в своей самодеятельной песне дёрн у них среднего рода с «е» в середине и с окончанием на «о»: видимо, это словечко тоже заимствованно ими у местных заготовителей. И молятся они только о том, чтобы это «дерно» уже как-нибудь само пошло в нужное место. Что и звучит в каждом рефрене. Видать, действительно наболело. Патриотический настрой конкурса даёт крен, но он немного выправляется завершающим номером. В нём на мотив «Морзянки» поётся про то, что лучше эту песню расспросить не «о севере», а «о егере». Егерь для них тоже, видать, знаковая фигура, вроде нашего Пантелеймона, думает Олег.
Наконец, наступает их пора. Шура выглядит по-деловому. Он прихватывает с собой стул и тащит его на сцену.
– Зачем он тебе?
– Так проще удерживать гитару в одной руке.
Олег с завистью смотрит на эту непосредственность, но следовать его примеру не решается. Они подходят к микрофону, Шура занимает исходную позицию – ставит ногу на стул и прилаживая гитару к бедру. Стул проседает – одна из его ножек проваливается в щель. Олега снова прорывает – он прыскает в кулак, не в силах удержаться. Хорошенькое начало. «Прекрати», хмуро бурчит Венцель. Это действует, и Олег на время берёт себя в руки. Шура невозмутимо поправляет стул и снова ставит на него ногу.
Спета пара песен, народ хлопает, но не активно. Кажется, всё позади. Пятнадцать минут позора, тот же экзамен, думает Олег, хотя к середине выступления он уже справился с предательской дрожью в голосе и перестал смотреть себе под ноги. Здесь они уложились даже в десять. Но Шурик так не думает. Он делает приятелю жест – мол, свободен, а сам остаётся на сцене. Что это ещё он такое удумал? Видимо, товарища гложет свойственный ему комплекс перфекциониста – хочется подправить скомканное несерьёзностью партнёра впечатление. Краем глаза Олег замечает удивлённое выражение лица Женечки, сидящего во втором ряду – согласованным репертуаром ничего иного не предусматривалось.
– Король, его величество, просил ее величество, чтобы ее величество просила у молочницы…, – начинает Венцель, отставив гитару.
Далее следует маршаковская трактовка баллады Милна о королевском бутерброде с маслом. Патриотическая тематика этим окончательно комкается, и у некоторых представителей жюри на лицах появляется недоумение. Не скрывается ли за всем этим намёк на скудность рациона бойцов?
– Никто-никто не скажет будто я тиран и сумасброд, за то, что к чаю я люблю хороший бутерброд! – завершает Шура. Кто-то вяло хлопает. Он слегка удрученно покидает сцену. Не оценили.
Возможно, эта капля переполнила невидимую чашу терпения. Нет, не народного, тому всё равно. На отряд уже давно косо посматривали в районе. С этого дня к ним зачастили комиссии с проверками.
* * *
Первая, прибывшая к ним комиссия, инспектирует условия быта. Хорошо ещё, что Шуркин плакат к тому времени уже покоится под кроватью. Но одного Saloon’aим вполне достаточно. Комиссар получает устный выговор за низкий уровень контроля за досугом подопечных. Наверное, до кучи ему припоминается и день строителя, но об этом умалчивается. Вместо его снятия с должности отряду наносится чувствительный удар, и если не ниже пояса, то тоже весьма болезненный – в район печени. Бар переходит исключительно безалкогольное обслуживание.
Скробат ходит мрачнее тучи.
Но на этом неприятности не заканчиваются. Следующая комиссия проверяет ход строительных работ. С закрытием нарядов дела обстоят из рук вон плохо, и техника безопасности страдает. Поэтому с мастером обстоит всё круче и драматичнее. Его наказывают по комсомольской линии отправляют в другой отряд, с понижением, кажется бригадиром.И хотя до окончания работ остаётся всего две недели, этим вряд ли что можно будет что-либо поправить. Но топор уже занесен, и требуется чья-то кровь.
На место проштрафившегося присылают нового.
– Пётр, можно просто Петя, – представляется новичок, прибыв на место.
Оглянувшись по сторонам, хватает гитару и тут же исполняет пару романтических песен: хочет прямо с колёс, мягко, словно нож в масло, войти в незнакомый коллектив. Но с маслом здесь, как мы уже знаем, дело обстоит туговато. Народ относится к нему настороженно: неизвестно, что ещё за перца к ним прислали.
– Проходит жизнь, проходит жизнь, как ветерок по полю ржи, – поёт он. – Проходит явь, проходит сон, любовь проходит, проходит всё…
В глазах поволока. Ровная щетинка тщательно ухоженных усов спускается к подбородку. С таким роскошным экстерьером и уверенным подходом к делу он медсестру, нашу знойную русскую красавицу, тут же кинется обхаживать, думает Олег. Мастера – они на это дело мастера, и здесь нелегко удержаться от тавтологии. Ну да ладно, пусть закатывает глаза. Это всяк лучше, чем «Не кочегары мы, не плотники».
– И бродят по миру, всю жизнь пилигримы, – продолжает греметь гитара. – И в поисках счастья обходят землю.
Да, видать он тут уже не к первому отряду пытается прибиться. Ну да ладно, не мешал бы. Все и так уже давно знают, с какой стороны бревна следует держать ноги. А пилы доверять только бригадирам. А то ведь и до беды недалеко. Что и подтверждает история с Пугачёвым. Но до этого товарищам предстоит романтическая вылазка в местный клуб.
Продолжение следует...
В тексте упомянуты спиртные напитки и/или табак, вредные для Вашего здоровья.